— Слушай, прости, что я набросился на тебя вчера ночью.
Марко кивнул и, казалось, удивился, но вид у него по-прежнему был безутешный. Я и сам изумился своим словам, но не чувствовал себя ни благородным, ни великодушным: моему благородству была грош цена, как и тем добрым намерениям, которые внезапно просыпаются в пассажире самолета, попавшего в зону сильной турбулентности. Перед моими глазами по-прежнему была Мизия, плачущая на полу, там, где сейчас стоял Марко, в моих ушах по-прежнему звучал голос ее брата, говорящего, что понятия не имеет, где она; мне было страшно, я был как потерянный. И я сказал:
— Я сам во всем виноват. У меня не было никаких особых причин так убиваться. Вы, конечно, паршивцы, что ничего мне не сказали, но я мог бы и сам догадаться. У нас с Мизией ничего не было. Это все дурацкое недоразумение, ну и хватит, точка.
— Да нет, ты был прав, — возразил Марко. — Хреновый из меня друг.
— Ничего подобного, — сказал я, цепляясь за свое дутое благородство, чувствуя, что у меня опять перехватывает дыхание, а в горле стоит ком. — Ты нравишься ей, она тебе. Не будь я таким слепцом, я бы все понял в первую же минуту, как только вы друг друга увидели. — Я мог бы пойти дальше, сказать, что рад за них с Мизией и что они потрясающая пара, что я желаю им счастья, и что вместе они могут творить чудеса, и что наша дружба останется такой же, как раньше. Я и в самом деле так думал; и чем больше думал, тем больше убеждался, что только так можно выбраться из этого болота.
Но Марко, казалось, мои слова отнюдь не успокоили; на его искаженном лице читались упрямство и неутихающая боль.
— Во мне вдруг проснулся какой-то нелепый собственнический инстинкт, — сказал я. — Почувствовал себя тупицей, лентяем и еще не знаю кем. Но это моя проблема.
— Неправда, — сказал Марко, чуть заметно покачав головой.
— Я поступил бы точно так же, как ты, — сказал я. — Не задумался бы ни на секунду, это точно. Клянусь. И то, что я первым с ней познакомился, не имеет никакого значения. В таких делах это не работает.
Но Марко сказал:
— Так или иначе, между мной и Мизией все кончено.
И эта новость вдруг показалась мне настолько печальной и бессмысленной, что у меня подкосились ноги и я чуть не упал.
— Ты что, шутишь? — спросил я.
— Нет, — ответил Марко. — Я серьезно.
— Вы не имеете права. Это нелепо. Это смешно. — Я попытался сдвинуться, чтобы мы не стояли вот так, лицом к лицу, в разных концах комнаты, но даже это у меня не получилось.
— Тем не менее, это так. И хватит, точка, — сказал Марко. От его неподвижного взгляда, взгляда то ли мученика, то ли маньяка, мне становилось страшно.
— Пожалуйста, обойдемся без крайностей, — попросил я. — Мизия — удивительная девушка, и я счастлив, что вы вместе.
— Мы больше не вместе, — Марко говорил как самоубийца, который уже прошел точку невозврата. — И говорить тут больше не о чем.
— Когда это случилось? — спросил я с некоторым облегчением, впрочем, настолько слабым, что я почти и не почувствовал его среди обуревавших меня, разрушителя чужой любви, угрызений совести.
— Сегодня утром, — ответил Марко. Он повернулся к окну, в его движениях не было и следа былой пружинистой гибкости. — Давай больше не будем об этом, ладно?
Еще несколько минут мы стояли молча, стараясь не смотреть друг на друга, я злился, чувствовал себя виноватым, ощущал, как на меня давят атмосферный столб и тяжкая обязанность сохранять на лице какое-то выражение.
Потом Марко пошел к двери, сделав какой-то неопределенный жест рукой, словно боялся, что я его не выпущу и устрою допрос с пристрастием. Дверь после его прихода так и оставалась открытой; я смотрел, как он быстрыми шагами удаляется по галерее и спускается по лестнице.
22
Мизии нигде не было, совсем нигде. Мне она не перезвонила и вообще никак не дала о себе знать, а когда я начал более систематические поиски, то оказалось, что ее нет ни в реставрационной мастерской, ни во флорентийской квартире, ни в Милане. По какому бы номеру я ни звонил, мне всегда отвечали нервно и растерянно, мои вопросы возвращались ко мне, словно это я должен был давать объяснения. Флорентийские коллеги последний раз видели Мизию в четверг, еще до моей выставки, брат по-прежнему не имел от нее известий. Марко ночи напролет просиживал в монтажной, а днем спал, отключив телефон; когда я наконец смог ему дозвониться, он сказал, что с Мизией не разговаривал и разговаривать не хочет, и где ее носит, ему неизвестно. От его упрямства во мне проснулось еще более тревожное чувство, я представлял себе неполученные письма, непреодолимые расстояния.