— Мизия просила кое-что тебе передать, — сказал я, но из горла вырвались какие-то нечленораздельные звуки, похожие на заклинание.
Марко не сводил с меня взгляда; я лишь смутно видел его лицо, но всеми клетками своего тела ощущал, как обострились его чувства. Мы находились в точке равновесия между звуками празднества и влажной, глубокой тишиной озера, в которой все теряло смысл и жизнь уходила из слов. Мне показалось, что Марко напряг все силы, пытаясь преодолеть сопротивление тишины, он почти поднялся на гребень фразы, но не сумел и опять накрыл собой тень длинноволосой девушки, будто провалившись в отражение в черном зеркале.
И я понял, что больше не могу там оставаться, и сделать тоже ничего не могу, оставалось только пойти искать Мизию в суматохе гостей, я искал ее минут пятнадцать и не хотел найти, не знал, что сказать, у меня не осталось чувств, не осталось ни сил, ни мыслей. Наконец я нашел ее в большом освещенном сарае, она сидела на краю эстрады, с которой музыканты уже убирали инструменты. Увидев меня, она вздрогнула, но тут же поняла по моему взгляду и походке, что Марко не придет. Я видел, как ее взгляд потух, напряжение спало, какой-то миг она выглядела совсем потерянной, но потом ее энергия вернулась, и теперь казалось, что она готова справиться с чем угодно без посторонней помощи и поддержки. Она чуть покачала головой и ни о чем меня не спросила; я тоже покачал головой, сунув руки в карманы и глядя на нее, наверное, с совершенно убитым видом.
Она улыбнулась; послала мне воздушный поцелуй, коснувшись губ кончиками пальцев. Через секунду она уже стояла рядом со своим мужем Риккардо: он повернулся, поцеловал ее и опять вернулся к друзьям, он смеялся и шутил, и даже не подозревал, что всего несколькими минутами раньше могло случиться с его несокрушимой верой в реальные факты.
Часть вторая
1
В сентябре я сошелся с девушкой по имени Рамина, которая бросила меня в октябре, потому что, по ее словам, в голове у меня сплошной туман и неразбериха, я ору, а не разговариваю, размахиваю руками, слишком много пью и вообще испортил ей жизнь. В ноябре я участвовал в выставке молодых художников-неформалов, продал четыре картины и на два месяца уехал в Бразилию. В марте я сошелся с девушкой по имени Сара, которая поселилась в маленькой квартирке на первом этаже моего дома. В сентябре прошла моя первая персональная выставка в настоящей галерее, в Комо. Ни Мизия, ни Марко не пришли, хоть я и отправил им приглашения, но на самом деле я и не ждал, что они появятся.
Марко позвонил мне пару дней спустя и сказал, что очень жалеет, что пропустил мою выставку: они с Сеттимио были в Риме, он обговаривал последние детали с продюсером своего нового фильма.
Через неделю мы встретились в одном из миланских баров. Он, как всегда, опоздал минут на пятнадцать; как всегда, сказал, что ненавидит заставлять кого-то ждать, а меня в особенности. На этом этапе своей жизни он стал еще стремительнее, категоричнее и нетерпеливее, чем прежде; успех первого фильма, последовавшие за ним непрерывные предложения и назойливое внимание привели его в состояние постоянной боевой готовности, которое сказывалось во всех его мыслях, жестах и даже во взгляде, толкало вперед и делало нетерпимым к любым колебаниям или простоям. Его фильм получил приглашение на половину европейских фестивалей, и в Канаду, и в Буэнос-Айрес, ему давали премии, о нем писали восторженные статьи, у него брали интервью, и потому его внутренние ритмы ускорились и обострило его восприятие: теперь он мгновенно обегал взглядом битком набитый бар, выхватывая интересные детали и с ходу отбрасывая все ненужное.
Но наша привычная, доведенная до автоматизма близость никуда не делась, мы обнялись, и я подумал, что никакой быстротечной славе не под силу отдалить нас друг от друга и никакие солнечные очки нам не помеха. Марко снял свои очки, которые носил даже в помещении и в сумерках, словно скрывался от папарацци, и рассказал, как встречался в Риме с продюсерами, заинтересовавшимися им после выхода первого фильма. Будто побывал в зоопарке, где собрали самых мерзких тварей, говорил он: «Полный набор: и свиньи, и шакалы, и лисицы, ехидны, муравьеды, гиены, стервятники, ищейки — гаже некуда. Все, кто только могут рыться в грязи, сосать, царапать, кусать; и у всех взгляды назойливые, вкрадчивые, липкие, косые, быстрые, прищуренные. Уходишь от них весь с ног до головы покрытый слизью притворного уважения, притворной дружбы, притворных улыбок, притворной непосредственности, притворного простодушия, притворной искренности, притворной рассеянности. Ты бы их видел, Ливио».