В конце концов какая-то толстая дама показала нам, куда ехать; пару раз мы свернули не туда на подъеме, пару раз проскочили на красный на спуске и наконец увидели табличку с названием улицы, где жила Мизия. Теперь Марко ехал со скоростью пешехода; мы с одинаковым замиранием сердца озирались по сторонам, вглядывались в каждый дом, в каждый сад, ловили малейшие признаки движения на тротуаре или среди припаркованных машин. Я ждал, что с минуты на минуту увижу Мизию: вот она вылезает из минивэна, увешанная пакетами с продуктами; или катит высокую голубую коляску; или ведет за ручку малыша во взрослом костюмчике, с надутой мордашкой; или сделала себе прическу, изменившую ее до неузнаваемости; или у нее теперь другой, совсем незнакомый взгляд. Марко нервничал еще больше, чем я, вел машину рывками и все повторял: «Боже мой, Ливио, боже мой»; когда мы оказались у дома Мизии, он так резко затормозил, что я чуть не врезался головой в лобовое стекло.
Перед нами стоял белый деревянный дом с большими окнами и садом, такой же, как все дома на этой улице; мы вышли из машины, вокруг не было ни души, ни один звук не нарушал тишину. Марко огляделся и сказал:
— Как ее сюда занесло? Как она может жить в таком месте?
Я не ответил; я спрашивал себя, стоило ли давать ему адрес и ехать вместе с ним, и как отнесется Мизия к нашему появлению.
Мы оба не решались подойти к двери, мерили шагами тротуар перед домом и глядели на окна с белыми занавесками и аккуратно подстриженный газон. Наконец Марко произнес тоном самоубийцы, прыгающего с карниза:
— Ну, я пошел, — и нажал кнопку звонка.
Дверь открыла горничная-итальянка, пухлая и накрашенная, как кукла, и сказала с малопонятным акцентом:
— Хозяина нет дома.
— А Мизия? — спросил Марко; мы оба пытались заглянуть внутрь, но дверной проем был неширокий, и горничная занимала его почти целиком.
— Хозяйка здесь больше не живет, — горничная явно собиралась захлопнуть перед нами дверь.
— А где она живет?
— Не знаю, — горничная уже потянула дверь на себя.
— Как не знаете? — воскликнул Марко с отчаянием в голосе. — Разве она не оставила адреса или еще чего-нибудь? Номера телефона?
— Нет, ничего, — сказала горничная и захлопнула дверь перед нашим носом.
Марко посмотрел на меня, все еще не веря; я никогда не видел его таким бледным. Он опять позвонил, палец его дрожал от напряжения. Горничная чуть-чуть приоткрыла дверь и сказала:
— Ничего нет, никого нет, и я тоже скоро должна уйти.
— Подождите, — сказал Марко, но она уже захлопнула дверь.
Марко изо всех сил вдавил кнопку звонка; казалось, весь дом содрогается от удара током. Но горничная больше не открыла, только повторила, как заклинание, через массивную деревянную дверь: «Ничего-ничего-ничего».
Марко в бешенстве пару раз грохнул в дверь кулаком, в недвижной тишине улицы удары прогремели, как выстрелы. Потом очень медленно перешел дорогу и сел на край тротуара. Я сел рядом; мы сидели в неестественной тишине и смотрели на дом Мизии, чистенький, аккуратный и совершенно безжизненный.
Пожилая дама с собачонкой на поводке потихоньку, шаг за шагом, поравнялась с нами и проковыляла дальше; пара автомобилей бесшумно проехали мимо и исчезли в конец улицы; горничная-итальянка вышла из бывшего дома Мизии, заперла дверь на четыре оборота, подозрительно посмотрела на нас и зацокала прочь. Мы так и сидели на бордюре: все ожидания и страхи, терзавшие нас по дороге, развеялись как дым, и казалось, мы можем просидеть так целую вечность.
Однако минут через пятнадцать Марко вскочил и сказал:
— Я туда войду.
— Куда? — удивился я.
— В дом, — ответил Марко уже с противоположного тротуара.
— Ты рехнулся? — я тоже встал и пошел за ним к бывшему дому Мизии.
Марко осмотрел опускные окна на фасаде первого и второго этажа; перелез через низенькую ограду, чтобы взглянуть на боковые окна и на те, что выходят во двор. За домом мы обнаружили ухоженный садик, английскую лужайку, два деревца, скамейку, три железных стула и стол. Я как зачарованный смотрел на стулья, представляя себе, как Мизия завтракает здесь вместе с мужем таким же тихим утром, а Марко тем временем поднял с земли серый камень и направился к окну на первом этаже.
— Какого черта ты творишь? — запротестовал я. — Нас же арестуют!
— Ты не мог бы постоять на тротуаре и дать мне знак, если кто-то появится? — сказал Марко ледяным тоном, от которого у меня по позвоночнику прошла волна страха, подкатилась к затылку и затопила все мысли.