Ты, наверное, не знаешь, что у нас ребенок и что зовут его Ливио — как тебя; мне, конечно же, следовало сразу тебе написать, как он родился, но я только что объяснила, что у меня получилось с письмами, в общем, говорю сейчас. Ему три года, он очень нас веселит и, разумеется, требует постоянного внимания, но тут еще двое детей примерно того же возраста, и они развиваются так естественно, так просто; думаю, только ребенок может сделать твою жизнь столь полноценной, все остальное становится малоинтересным, малозначимым.
Я так рада, что у тебя все хорошо с Флор, хотелось бы когда-нибудь с ней познакомиться, она, наверное, необыкновенный человек, и я вообще рада, что у тебя все хорошо. Как видишь, и у меня все хорошо. Ты пишешь о ностальгии, конечно, мне тоже очень жаль, что мы не видимся, хотя, думаю, такой крепкой дружбе, как наша, и не страшна разлука (тут даже переписка не так уж важна), но вообще-то у меня нет никакой такой ностальгии, разве что вспоминаю, как нам хорошо всем было, когда Марко снимал свой первый фильм, или когда мы устроили выставку во дворе твоего дома. В общем, ностальгия моя довольно странная, ведь если задуматься, тогда нам не казалось, что все так потрясающе, только теперь, оглядываясь назад, понимаешь, какой замечательной жизнью мы жили, и сожалеешь, что это в прошлом. Но как раз привычка оглядываться назад, все переосмысливая, не нравится мне в людях, ностальгирующих по прошлому (я не имею в виду тебя!). Мне всегда казалось, что в ностальгии есть элемент предательства: точно так же, если что-то случается, тебе говорят: «А ведь я предупреждал» или: «Я так и знал», но это всегда неправда, никто тебя не предупреждал, никто не знал, что произойдет.
Я прощаюсь, потому что кончилась бумага, больше в доме нет ни листочка, но обещаю тебе, что куплю еще бумаги и напишу тебе, не стану откладывать еще на несколько лет.
Надеюсь, у тебя и дальше все будет очень хорошо, целую тебя крепко-крепко, думаю о тебе; сейчас мне кажется, что мы с тобой совсем рядом.
Привет
В конверте:
Фотография Мизии с ребенком, у которого ее рот и брови, но глаза совсем другие. Оба улыбаются, не думая о том, как выглядят, не смущаясь того, кто их снимает. (К вопросу о том, что когда-то Мизия не любила сниматься.) Длинные волосы Мизии собраны в хвост, она немного поправилась и округлилась, если сравнивать с тем, какой была в Лукке. На щеках — яркий румянец, из-за того, что она все время на свежем воздухе и занимается физической работой; у сына тоже румянец. Мать и сын: в свитерах и стеганых холщовых куртках. Мать и сын: в сапогах, как у русских крестьян, на сапогах грязь. У ног мальчика сидит пятнистая собачонка.
Слева от них, в каменной стене дома, окно с облупившейся голубой рамой.
На заднем плане унылый пейзаж: склоны землистых и каменистых холмов, спускающиеся острыми выступами.
Пейзаж как будто передает особую, сосредоточенную тишину, как и выражение лиц Мизии и ребенка: невысказанные мысли, особый, сдержанный тон.
(К вопросу о том, что пишет Мизия о ностальгии.)
3
Летом на Менорке лучше всего жилось в июне — до того, как в аэропорт Маона начинали один за другим прибывать чартеры с туристами из Англии, а с Майорки, Ибицы и Форментеры на нас обрушивались в поиске незанятых территорий передовые отряды состоятельных отдыхающих из Испании и Италии. Мы с Флор и наши друзья ходили каждый день на море, подолгу купались, часами болтали, лежа голышом на песке, пока не начинали, черные от солнца, чувствовать себя дикарями с самым что ни есть примитивным сознанием. Мы разбивали маленький лагерь в какой-нибудь труднодоступной бухте, раскладывали одежду и полотенца так, чтобы занять побольше места, и зорко следили за морем, отлавливая признаки предстоящего нашествия, которое — еще неделя-другая — загонит нас обратно в глубь острова.