— Ты стал похож на островитянина. Словно по собственной воле попал в кораблекрушение. Потрясающе! — сказала мне она.
— Да, только этого островитянина прибило обратно к дому, — отозвался я без малейшей уверенности в голосе. — Не знаю, так ли уж это потрясающе.
— Поверь мне, это в тысячу раз лучше, чем сидеть неподвижно где-нибудь на мелководье, — сказала Мизия.
— Возможно, — ответил я с горящими от нашего задушевного общения щеками. — Ну а ты выглядишь такой светской и неприступной, что даже страшно становится.
Она рассмеялась, смутившись, но все же польщенная; я смотрел на ее белоснежные зубы, тонкую талию, плоский, хоть она и рожала, живот — прекрасная фигура, элегантная и простая одежда.
— Ливио, пожалуйста, не круши тут все, — сказала она сыну.
Меня по-прежнему волновало, что она назвала его моим именем — волновало еще сильнее, чем когда я узнал об этом из ее прошлогоднего письма. Ливио бегал по дому, привлеченный безделушками, которая мать расставила повсюду. Незнакомая территория не особенно его смущала, он просто время от времени возвращался к матери, прижимался к ней, дергал ее за руку или за свитер. Мизия шептала ему что-то на ушко, целовала и, успокоив, отталкивала от себя, и он снова пускался в путь; и все же порой она казалась мне утомленной и смотрела на меня так, как будто силы ее были на исходе.
— Что ты так на меня смотришь? — вдруг спросила она меня.
— Да ничего, — ответил я. — Все никак не могу поверить, что у тебя сын.
Я думал о том, насколько сам справляюсь с ролью сына — даже сама мысль о том, что и у меня может быть собственный ребенок, казалась мне нереальной, и из-за этого тоже я чувствовал себя безнадежно отставшим.
— Почему? — спросила Мизия. — По-твоему, я не гожусь на роль матери?
— Ну что ты! — испугался я, растерянный и сбитый с толку тоном, которым она задала этот вопрос. — Я только никак не могу это осознать. И потом, он так похож на тебя. Просто копия ты, наполовину.
Она снова встала, подошла к окну, посмотрела наружу сквозь стекло.
— Матерь божья, — воскликнула она, — в каком же красивом, веселом городе мы с тобой выросли!
— Во всяком случае, у нас был стимул уехать из него, — отозвался я. Я все еще был весь мокрый, и мне не удавалось сказать ей ничего из того, что вертелось у меня в голове. — Что это за фильм, в котором я видел тебя вчера по телевизору? Опять французский? — только и спросил я.
Мизия утвердительно кивнула головой, снова вернулась к дивану, но лишь слегка коснулась рукой его спинки, сделала пируэт посередине комнаты и опять подошла к окну.
— Сама не знаю, что из этого получилось. Ты не поверишь, до чего же французы серьезно относятся к себе. Этот Кармэкс, по-моему, был совершенно уверен, что создает шедевр. Он в этом просто не сомневался.
Было что-то завораживающее в ее неспособности усидеть на месте и сохранять одно и то же выражение лица; однако мне все больше и больше передавалась исходящая от нее неопределенная тревога, я ощущал эту тревогу всем своим телом и потому следил за Мизией с пристальной собачьей преданностью.
— Почему ты решилась вернуться в кино? — спросил я. Я не мог не смотреть на ее ноги, на ее ягодицы, когда она вновь повернулась ко мне спиной и прислонилась лбом к оконному стеклу.
— Я ничего не решала, — ответила она. — Получила предложение — и согласилась, не раздумывая. Мне было все равно, что делать, лишь бы не доить коз, не ходить за водой, не рубить дрова и не законопачивать окна, — я чувствовала, как постепенно обрастаю мхом.
— А что теперь? — спросил я ее. — Снова будешь сниматься? В других фильмах?
Я изо всех сил старался говорить спокойно, но все больше и больше ощущал, сколь призрачно все то, что происходит здесь, в гостиной. Я боялся, что наша с ней беседа оборвется в любую минуту — и вот она уже на улице, вот уже отъезжает в такси.
— Снимусь еще в одном, а потом посмотрим, — сказала Мизия. — Я не строю планов на будущее.
— А кто режиссер? — спросил я, не в силах справиться с ревностью, которую у меня вызывали все ее планы, ближайшие и далекие.
— Опять какой-то француз. Ничего не понимаю, они там все просто помешались на мне. Все эти годы забрасывали меня предложениями, но только несколько месяцев назад я сумела наконец оттуда вырваться. Я жила в какой-то постоянной душевной неподвижности, меня и чувство вины мучило, и чувство долга, и желание никого не обидеть. Я вполне могла так и остаться там, так и умереть среди коз.