Я сказал, что мне обязательно нужно знать, где его сестра. Он ответил, что ничем не может помочь и ему самому тоже нужно это знать. На ногах он стоял не слишком твердо и с трудом фокусировал взгляд: глаза его безостановочно бегали, губы то и дело растягивались в неестественной улыбке.
Но рассеянным он не был и понял, как меня тревожит исчезновение Мизии.
— Наверно, она поехала в Лондон, только не знаю куда и к кому, — сказал он.
— И никаких идей? — я смотрел на него и все яснее понимал, насколько отсутствие сестры выбило его из колеи.
— Никаких идей, — он как-то уж слишком резко мотнул головой. Не в силах решить, то ли захлопнуть дверь у меня перед носом, то ли позволить мне войти, он, как ширмой, прикрывался своей ролью младшего брата.
Чтобы он не захлопнул дверь у меня перед носом, я кивнул на коридор за его спиной и спросил:
— И давно вы тут живете?
— Прилично, — сказал он. — Мизии было семнадцать, когда она сюда приехала.
— Она сильно тебя старше? — спросил я, тоже стоя в какой-то совсем скособоченной позе.
— На четыре года, — брат Мизии обернулся, посмотрел на коридор за своей спиной и сказал: — Зайдешь?
— Нет, спасибо, — но я уже переступил порог; отсюда было видно приоткрытую дверь, а за ней какие-то разноцветные ткани; наверное, там была гостиная.
Брат Мизии сунул руки в карманы и тут же вытащил обратно. Похоже, ему очень не хватало общения и в то же время было на все наплевать; когда он поднял глаза, его суженные зрачки показались мне крохотными точками.
— Почему вы решили жить вместе? — спросил я.
Он пожал плечами, а я подумал, какое счастье быть братом Мизии и какая ответственность.
— От нас отец ушел, — сказал он. — Вернее, мать его выгнала. Узнала, что у него еще сын есть, от другой, как тебе, а? Собрала его вещички и сказала, что он может катиться ко всем чертям, вот он и укатил, а нам ничего не оставил.
— Так и ушел? — спросил я, пытаясь разглядеть за дверью гостиной что-нибудь, кроме разноцветных тканей, но так и не разглядел.
— Ага, — сказал он. — Хорош гусь, да? У него долгов была куча после всяких попыток обзавестись собственным делом, а тут такой случай представился, он и исчез с новоиспеченной семейкой.
— А ваша мать? — спросил я.
— Совсем спятила. Не нашла ничего лучше, как забрать младшую сестренку и отправиться бродяжничать в Голландию. Потом вернулась, но они с Мизией даже разговаривать нормально не могли. Хорошо, что дедушка оставил нам эту квартиру. Мизия сбежала сюда, а через неделю приехала за мной. Я тогда заканчивал среднюю школу, еще учился в третьем классе. Она училась и работала, чтобы нас прокормить. И нянькой была, и переводила, и подписи сочиняла к комиксам, а потом над книжками сидела всю ночь, почти и не спала совсем.
Шаг за шагом мы продвигались в глубь коридора и теперь стояли почти у двери гостиной. Брат Мизии со своей неуправляемой потребностью в общении вцепился в меня мертвой хваткой; спроси я его, он бы, наверно, рассказал мне всю историю их семьи, но разузнавать что-то о Мизии в ее отсутствие казалось мне предательством. Я только заглянул в маленькую неприбранную гостиную: пестрый кавардак предметов и красок, китайские фонарики, индийские миниатюры, постеры с рок-музыкантами, старые киноафиши. Передо мной было место, откуда Мизия каждый день выходила навстречу миру, я видел его только сейчас, без нее, и это вызывало странное чувство. Все вокруг несло на себе отпечаток ее интересов и пристрастий, ее путешествий и неожиданных поступков, взгляд ее тощего, нервного брата не отрывался от меня, но даже это казалось мне правильным.
— Я тоже беспокоюсь, куда Мизия подевалась, — сказал он. — Денег ни гроша, и я не знаю, что делать. Кстати, меня зовут Пьеро, — он угловатым движением протянул мне руку, я пожал ее. В свете двух больших окон, выходивших на улицу, на лице его явственно читалось отчаяние, и не только потому, что без сестры он чувствовал себя потерянным, но как законченный наркоман он совершал непроизвольные движения, хватал любую безделушку или книгу, какая попадется под руку, и швырял обратно в разноцветный хаос.
— А ваши родные тоже ничего о ней не знают? — спросил я.
— Какие родные? — Пьеро Мистрани так пожал плечами, словно я задал какой-то уж совсем нелепый вопрос.
— Ну не знаю, ваш отец, мать… — сказал я. — Они не поддерживают связь с Мизией?
Он замотал головой, поднял с пола листок бумаги, разжал пальцы и уронил обратно.
— Отец в Греции, Мизия с ним не общалась уже больше года. Он со своей бабой открыл бар на острове Алонисос. Там туристы бывают месяца два в году, черт его знает, что он собирается делать все остальное время.
— А мать? — при мысли, что Мизия совсем одинока и ей некуда податься, мне стало страшно.
— Да ты, я смотрю, шутник, — отозвался брат Мизии.
— Но ты не пытался с ней связаться? Может, она что-то знает.
— Если хочешь, сам попробуй, — его губы опять растянулись в неестественной улыбке. — Я как-нибудь обойдусь, спасибо.
— Мне очень жаль, — сказал я. Чувство жалости пронизывало меня до костей, мне не хватало воздуха, я задыхался.
Пьеро Мистрани внезапно спросил:
— Ты мне взаймы не дашь? — взгляд его стал совсем отчаянным.
Я достал из кармана все, что у меня с собой было, и в нем, кажется, мелькнул слабый проблеск благодарности, он порывисто сжал мою руку, напомнив мне этим движением свою сестру. По лестнице я спускался грустный и смущенный, пытаясь понять, что это было с моей стороны — благородная щедрость или всего лишь попытка купить хоть немного расположения Мизии.
Вечером я отправился к Марко в монтажную, где он проводил все ночи напролет. Вид у него был еще более замкнутый и упрямый, чем в последнюю нашу встречу; он сказал:
— Прости, мне надо закончить эпизод, я не могу сейчас отвлекаться. — Я прошел вместе с ним в комнату, где стоял монтажный стол и где в спертом воздухе пахло табачным дымом и перегревшейся пленкой, встал рядом с Марко и стал смотреть, как он запускает и сразу останавливает кадр с Мизией на маленьком тусклом мониторе.
Некоторое время он работал, как будто вообще забыл обо мне: прокручивал кадры до нужного момента и нажимал на «стоп», отматывал пленку назад, к началу какого-нибудь жеста или к какому-нибудь выражению лица. Сидел по нескольку минут над каждым кадром, бережно, с почти суеверной осторожностью двигал их туда и обратно; потом вдруг резко сдергивал пленку с бобин, клал на стол, разрезал одним точным движением и приклеивал к другой пленке. С монтажным столом он теперь управлялся, словно с машиной, на которой проездил всю жизнь, переставлял рычаги и выключатели естественно, не задумываясь, целиком сосредоточившись на конечном результате.
Я стоял в мерцающей полутьме и опять, в который уже раз, чувствовал себя лишним, меня исключили из игры, не объяснив ни сути ее, ни правил, и предоставив воображать себе все, что мне угодно. Но теперь, когда между Мизией и Марко все было кончено и она исчезла неизвестно куда, игра эта точно перестала быть веселой и радостной; я смотрел на скользящее по экрану лицо Мизии анфас и в профиль, и мне казалось, что каждый кадр пронизан острым чувством безысходности.
Марко даже не, спросил, что я об этом думаю, он был в том состоянии, когда ничье мнение его уже не интересовало. Впрочем, я бы и не знал, что ему ответить, я только не мог понять, какой смысл расставаться с девушкой, чтобы потом сидеть ночи напролет и рассматривать ее изображение на маленьком экране монтажного стола.
Когда он включил лампу и встал, чтобы развесить на веревке готовые куски пленки, я сказал:
— Я нигде не могу найти Мизию.
— Ты о чем? — спросил он. В полумраке он выглядел еще более истощенным, но вряд ли понимал, насколько нездоровой работой занимается.
— Она исчезла, — сказал я. — Я везде искал, и во Флоренции, и в Милане. Я и к брату ее ходил, никто не знает, где она.