А потом музыка стала медленнее и тише, ритм уступил место блюзу, и гости мужа Мизии начали расходиться, его мать еще раньше исчезла из этого хаоса, а гости помоложе перебрались на улицу, ошалев от толчеи, разговоров, алкоголя, травки; под белым тентом я увидел Мизию с бокалом в руке, которая слушала какого-то парня, еле стоявшего на ногах, и смотрела прямо на меня.
Я пошел к ней нетвердой походкой, мое разжиженное внимание тонуло в клейкой массе перезревших чувств. Я уже не мог толком рассчитать расстояние и потому чуть не врезался в Мизию, едва успев затормозить в нескольких сантиметрах от нее. Ее шатающийся собеседник обернулся, словно раскрывшаяся створка ширмы, посмотрел на меня, посмотрел на Мизию с таким видом, словно ждал, что сейчас увидит какое-нибудь чудо.
Мизия улыбнулась мне, держа у губ бокал тонкого стекла, но в ее улыбке не было ни удовольствия, ни радости, был лишь вопрос-без-ответа, даже смотреть на нее не было сил.
Не задумываясь, я спросил:
— Ты счастлива?
Не задумываясь, она ответила:
— Нет. — Поставила пустой бокал и снова пристально посмотрела на меня.
— Но хотя бы довольна? — спросил я бесцеремонно, чувствуя себя назойливой мухой.
— Нет, — сказала Мизия. Наверное, она выпила и выкурила не меньше меня: я впервые видел ее настолько опустошенной, потухшей, утратившей всю свою порывистость.
— Прости за допрос, я просто так спросил, — произнес я, растягивая гласные и качаясь из стороны в сторону не хуже, чем тот парень.
Мизию тоже пошатывало, но это была внутренняя дрожь, от которой у нее трепетали губы.
— Ливио, можешь сделать мне одолжение? — спросила она.
— Могу, — сказал я.
Она с неожиданной решимостью взяла меня за руку и потащила в угол натянутого шатром тента, подальше от чужих утомленных взглядов и голосов. Посмотрела на меня ясным, обжигающим взглядом и снова сказала:
— Сделаешь мне одолжение?
— Какое? — спросил я, чувствуя какое-то неясное брожение в области сердца, когда она сжала мои запястья. Мне пришла в голову нелепая мысль, что она спросит о моих к ней чувствах, заставит признаться или что-то пообещать, сейчас, когда пути назад уже нет. Я смотрел по сторонам, пытаясь понять, где ее муж, но не мог сфокусировать взгляд, во мне теснились те же чувства, что и в тот день, когда она зашла ко мне на чашку чая.
— Обещай, что сделаешь мне одолжение, — повторила Мизия, упорная, как загнанная молодая тигрица.
— Я же сказал, что сделаю, — ответил я, и сердце у меня заныло.
— Можешь кое-что передать от меня Марко? — сказала она.
И на меня снова обрушилась волна чувств, в которой я едва не захлебнулся с первой же секунды, когда увидел их вместе: ревность, разочарование, верность, дружба, ярость, чувство сопричастности и чувство отверженности пенились в водовороте непримиримых противоречий.
— Почему бы тебе самой с ним не поговорить? — сказал я. — Так же будет проще.
— Ты обещал сделать мне одолжение, — сказала Мизия, и в ее взгляде мелькнуло отчаяние.
— Но не такое, — сказал я. — Не такое.
— Ливио, — сказала она. — Ты мне обещал.
У меня не осталось выбора: я вынырнул из бушевавших во мне волн и спросил:
— Что ему передать?
— Спроси, не хочет ли он убежать со мной, — ответила Мизия.
— Куда убежать? — сказал я, еле держась на ногах.
— Убежать, — раздраженно повторила Мизия, вдруг разозлившись на мою заторможенность, и на себя, и на жару, звуки, влажность, от которых некуда было скрыться.
И от этого я еще больше обессилел, стал еще медлительнее и неувереннее и сказал:
— Ты хочешь убежать отсюда? От мужа и всего остального?
— Да, — сказала Мизия. — От всего. — В ее глазах и линии подбородка читались упрямство, вызов, жажда движения.
— Но когда? — спросил я, чувствуя, что голова у меня идет кругом, а ноги подкашиваются.
— Сейчас. Немедленно. — Она обернулась и посмотрела на группку людей метрах в двадцати от нас: в центре стоял ее муж, довольный, словно после удачного рабочего дня, уверенный в значительности своих целей и достижений, в неоспоримом превосходстве и четкости своих намерений.
— Немедленно? — сказал я скорее себе, чем ей; моя мокрая от пота одежда словно вдруг стала весить тонну.
— Просто скажи, сделаешь или нет, — настаивала Мизия.
— Сделаю, сделаю, — отозвался я уже на ходу.
— Спасибо, — сказала Мизия с жалкой, неуверенной улыбкой.
Я поискал Марко в освещенном сарае, потом на улице, среди разбредающихся гостей, изнуренных слишком долгим общением. Я шагал босиком по дереву, по гравию, по траве, по песку, и при свете, падающем из окон, и при слабом свете луны, и в кромешной темноте; я наткнулся на парочку, укрывшуюся в кустах гортензии, обнаружил у дерева парня, которого тошнило, меня чуть не покусала собака, привязанная к ножке скамейки. Я вернулся к сараю, но по дороге мне попадались сплошь чужие, незнакомые лица; опять пошел к озеру, теперь уже другим путем. Эта безнадежная, бесконечная погоня походила на затянувшийся сон, в котором ищешь что-то, ищешь и не можешь вспомнить, что именно; я бродил в сгустившемся воздухе, и временами забывал, где я, и останавливался, но в памяти у меня всплывал взгляд Мизии, ее голос, и я продолжал путь.