Он кивает:
– Я уйду. Но у меня к тебе есть…просьба.
Ему хочется мне приказать, но сейчас это страшно.
– Какая?
– Сними траур, – просит он, – неловко.
Не неловкость тут причина! А стыд. И страх! Я ношу траур по своему отцу и царю, а он нет. А народ видит – царевна скорбит, а новый Царь устраивает пиры.
– Когда пройдёт положенный срок, – я не отказываю тебе, Сигер, нет! Но я остаюсь на своих правах.
Он хочет возразить, но не находит слов.
– Надеюсь, ты на моей стороне, – формула ответа всё же находится.
Я смеюсь:
– Мы оба знаем, что это не так. Я никогда не буду на твоей стороне. Море помнит, Сигер, всё помнит!
Возразить ему нечего. Я чувствую, как в нём крепнет мысль – Эву надо убить. Я бы на его месте тоже думала бы о том, чтобы устранить самые сильные тени.
– Кстати, что с поэтом? – побольше равнодушия. Кто-то всё равно должен будет погибнуть, уйти в пену морскую.
– В тюрьме. Его ждёт очень тёплый разговор с палачами. Я хочу знать, кто его нанял! – Сигер торжествует, и по его глазам я понимаю, что сама идея пытки для него равна власти. И это уже не оставляет во мне никакой надежды.
Сигера надо убивать. Но умнее! И при этом самой не стать в глазах народа захватчицей трона!
– Ну и дурак, – фыркаю, презираю.
– Что-что? ты с Царём говоришь!
– Ты ворвался ко мне даже без стука. А если я переодеваюсь? Или занята чем-то непотребным? Может я тут стихи сочиняю! – киваю в сторону поплывших листочков. Слишком много рук их держало, чтобы они хранили целостность. – Это ли по-царски?
– Я твой брат!
– Определись.
– И Царь! Ты присягала мне!
– Тогда вызвал бы меня.
Он молчит. Я снова поставила его в тупик. Он Царь уже не первый день, но он по-прежнему не умеет держать и нести себя по-царски. Это на моё течение!
– Объясни свою мысль! – он сердит и требователен.
– Изволь! – в голосе нет равнодушия и усталости, сплошной яд. Своим тоном я пытаюсь подчеркнуть очевидность своих выводов, показать, как Сигер слаб в тактике. – Кто-то из твоих врагов, может из совета, а может из числа твоих братьев и сестёр пытается поднять смуту в народе. Ты, вместо того, чтобы показать, что акула на водоросли внимания не обращает, бросаешься эти самые водоросли терзать. Дурная репутация тебе обеспечена. А твоя нервность по подобному делу покажет, что зерно правды есть. ты, конечно, не переживай, я-то глубину правды не открою, но народ видит тебя, твою реакцию, узнает и твои действия.
Почему, скажите на милость, это вообще надо объяснять? Разве это и без того не ясно?
– Об этом я не думал, – признаёт Сигер. – И что же ты скажешь, сестрица? Отпустить его?
– Пошли его куда-нибудь…– машу рукой.
– На корм рыбам?
– Океан! Ну что за идея? Отправь его, вроде бы и по делу, а вроде в ссылку…
– Куда же? – Сигер ждёт моего ответа. какая-то странная насмешка, которая мне совсем не нравится, уродует его лицо.
– К сухопутным! – я делаю вид, что придумала это только что. – А? без моря нам всем тяжело. А ты отправь его…ну не знаю, записать какую-то самую лучшую песню. Или стих.
– У сухопутных-то? – Сигер откровенно сомневается.
– Лучше этого уж точно, – я изображаю брезгливость, показывая на листочки с погаными стишками. Сигер мне не верит, я чувствую, но моя брезгливость неожиданно утешает его. Действия, выраженные в жестах, в мимике и тоне голоса всегда вызывают больше отклика, чем слова.
– Ну и почему…
Сигер осекается. Он думает. Он мне верит и не верит. Он считает, что этот поэт может быть всё-таки моим союзником, тайный, вторичным, но союзником. Значит что? надо его отделить от меня.
Наверное, ему кажется, что я блефую, когда предлагаю послать морского человека к сухопутным. Верит? Не верит? Я бы себе не верила.
– Может быть, ты и права, – что он решает, я не могу понять. – Я подумаю над этим.
Сигер хочет уйти. Ему тяжело долго находиться со мной рядом – он в напряжении, которое можно почти физически ощутить. Я тоже в напряжении. Каждый жест, каждое слово, каждый тон надо продумывать, а это тяжело.