– Сигер, оставь мне эти стишки.
Он удивляется. Я напоследок снова сбиваю его с мысли. Он погружён в тяжесть решения, а я опять вклиниваюсь, вбиваюсь непрошенной волной в мирное, хоть и зловещее течение.
– Это ещё зачем? – снова подозрение. Он мне не верит.
– Вдруг я напьюсь синего вина и решу писать поэмы. А так взгляну, и меня ослабит желание…
Я издеваюсь и этим вывожу его из себя.
– Забирай! – Сигер кидает замученные внимание листы в кресло. Листы рассыпаются небрежно, падают…
Он уходит. Это уже облегчение. В его присутствии море во мне злится – на него и само себя. Я должна его убить, разорвать его в клочья, низвести до пены, но я проиграю, если сделаю это и поддамся порыву. Море, прости меня. Я помню, как и ты, я помню.
Но ты можешь кипеть во мне, а я кипеть не могу.
Бардо появляется где-то через четверть часа. Полукровка-братец… такой же пленник как и я. его дни сочтены, они ещё короче моих – меня народ хотя бы знает и любит, а Бардо точно несдобровать.
– Я слышал про стихи, которые разошлись на площади. Сигер ничего тебе не сделал? – он тревожится, ох, милый братец! Нельзя быть таким наивным. Или твоя наполовину сухопутная душонка тебя этому не научила?
– А причём тут я? – никто не должен знать правды. Моя Данута умеет хранить тайны и умрёт за меня, а Бардо просто умрёт, он не умеет держать море в себе, да и моря в нём немного.
– Разве…– Бардо теряется. Смешной и наивный. Человек! всё равно человек. впрочем, тише, Эва, не будь так жестока к людскому роду, тебе у них скоро просить помощи.
– Я что, дура? – Бардо, ты не представляешь, какая я дура на самом деле, но вы и не должны представлять. Вы все. Это тайна царевны. Я совершаю ошибки, но когда я в них признаюсь и кому – ведает только Океан. А он хоронит в себе все внутренние тюрьмы.
– Прости, – он смущён и напуган, – просто мне показалось, что Сигер разозлился.
– Ему полезно.
– И пошёл к тебе.
– Всё одно – мимо.
Никто не знает всего. Данута знает одну часть, верные мне советники – другую, Бардо третью…
– Я с плохой новостью, – вдруг говорит Бардо и море внутри меня тревожится и темнеет, готовое проглотить все новые обиды, лишь бы утешить боль.
– Говори! – не тяни, Бардо, не тяни, в этом нет милосердия.
– Сигер подумывает о женитьбе. Уже пошли размышления о том, чтобы знатные морские народы готовили дочерей на смотрины.
Бардо смотрит на меня с испугом – он тоже боится меня, хотя я его сестра и мы союзники. Правильно, всё правильно – тот, кто правит, всегда должен вызывать страх.
И страх этот понятен. Я должна взбеситься – новый брак Сигера – это новые наследники, новые претенденты на престол и тогда, даже если Сигер будет убит, у него будут дети, которые займут трон. А Эва в стороне.
Вот только ты ошибаешься, Бардо, полагая, что это новость. Более того – ошибается и Сигер, полагая, что это его решение. Это решение царевны Эвы, переданное ему голосом Советника Амикуса – старого друга моего отца, верного слуги Царства. Амикус не хочет служить глупцу и отцеубийце. Амикус хочет служить морю, а море нужно уважать. В Сигере же Амикус не видит ничего, что вызывает в нём уважение.
– Это мне известно.
– Эва, надо спешить, ведь если…
Океан! Океан, вразуми их! Почему я снова должна объяснять очевидное?
– Зато Сигер будет занят!
Я рублю слова грубо. Знаю, Бардо не виноват. Но я должна, должна быть грубее для самой же себя, иначе меня охватят страхи, сомнения и сожаления.
Пока Сигер выберет себе невесту, пока будет сомневаться…он большой любитель женской красоты, а мои советники устроят свару, требуя от него разных решений. Да-да, Сигер, у меня уже есть советники.
Только суть Царя в том, что он слушает-слушает, да сделает так, как ему кажется верным. А ты, известный ценитель женской красоты, будешь на этом распутье очень долго.
– Эва, я могу помочь, – у Бардо печальный голос, – ты единственная, кто всегда относился ко мне с вниманием. Я хочу быть тебе полезным.
Я ненавидела тебя, Бардо, за то, что ты полукровка, и ты всегда будешь мне ненавистен за своё происхождение. Но у тебя есть связь с сухопутными, а у меня её нет. а Сигер и вовсе не смотрит в эту сторону, а зря.