Кажется, Себастьян злится. Поначалу я жалею о сказанном, но потом это чувство растворяется как дым: потому что на самом деле я убежден в каждом произнесенном слове.
— Дело не в нежелании… — начинает он, но потом отворачивается и со злостью стискивает зубы.
— Так значит, это все? — интересуюсь я. — Мы сейчас достигли твоего предела?
Себастьян качает головой, но, помолчав, все же отвечает:
— Ты ждешь, что я буду являть собой нечто, не соответствующее моей сути.
Нечто. Не быть кем-то. А являть нечто.
— Я просто хочу, чтобы тебе было комфортно осознавать себя тем, кто ты есть сейчас. И знаю, что из нас двоих я не единственный, кто влюблен.
И тут он словно прицеливается и стреляет. Со спокойной миной на лице.
— Думаю, нам лучше расстаться, — говорит Себастьян и делает паузу, в течение которой внутри меня все превращается в камни и обрушивается вниз. — Все это зашло не туда.
***
Объяснить, что произошло в конце дня, мне трудно.
Я ушел сразу же после тех его слов. И даже толком не мог вспомнить, что делал. Наверное, поехал к озеру. Или просто без остановки ездил то тут, то там.
Когда стемнело, а экран моего телефона не переставал светиться от миллиона смс от Отем (от Себастьяна не было ни одного), я развернулся и поехал прямо к ее дому.
Раньше я никогда не замечал, что у нее в комнате пахнет ванильными свечами, а лампа отбрасывает успокаивающий голубой свет. Как никогда и не замечал, что Отем обнимает как бы постепенно. Сначала обхватывает руками, потом сжимает в объятиях, а потом стискивает сильней, в то время как мой мозг распознает разные уровни близости — от «Привет, как ты?» к «Таннер, поговори со мной», а потом и к «О боже, что произошло?»
После чего мы достигаем еще одного уровня: Отем мягко уговаривает меня сесть. Держит руки у меня на лице, а я бессвязно лепечу что-то и плачу, но даже не осознаю этого, пока она не начинает сцеловывать мои слезы. Я признаюсь ей, что мы с Себастьяном были вместе. Рассказываю обо всем случившемся и чем это закончилось, а также каким жалким я себя сейчас ощущаю.
Губы Отем, приоткрытые от удивления, оказываются совсем рядом с моими, а потом случается кое-что еще.
И вот так я наломал дров.
И все разрушил.
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
Я понятия не имею, что делаю. Мне не стоит сейчас здесь находиться. У меня красные глаза и взъерошенные волосы. На мне та же одежда, в которой провел ночь, вот только
а) я кинулся в душ, едва пришел домой,
б) заснуть мне так и не удалось.
Я в диком раздрае.
Пока иду к шкафчику Отем, оглядываю коридор. Обычно Одди хорошо заметна в толпе: ее рыжие волосы как огненная вспышка в море джинсовой одежды спокойных цветов, а голос можно услышать с другого конца школы.
Но ее здесь нет.
Поворачиваю колесико на шкафчике Отем вправо, потом влево, а потом еще раз вправо, открываю дверцу и вижу, что внутри нет ни куртки, ни рюкзака.
Блин.
Раздается звонок, ученики устремляются в классы, и вскоре коридоры пустеют. Ощущая ужас и всплеск адреналина, я стою один посреди коридора и жду, что вот-вот раздастся звук шагов нашего директора. Сейчас мне нужно быть на современной литературе — вместе с Одди, которая так и не поменяла ее на Шекспира. Я подхожу к классу, заглядываю внутрь и, увидев пустой стул на месте, где сейчас должна сидеть Отем, разворачиваюсь. Лучше разделю вместе с ней участь, которая настигнет нас после этого прогула, но сейчас для спокойного обсуждения Джеймса Фрея и его фальшивых мемуаров я слишком на взводе.
Домой идти тоже не хочу, потому что у папы сегодня выходной. Несмотря на то, что мне в любом случае предстоит разговор с родителями, я пока не готов видеть это их выражение лица — когда одновременно с разочарованием в глазах читается жалость, — которое скажет мне, насколько они были уверены в подобном исходе и в том, что случившееся было всего лишь вопросом времени. Хотя я заслуживаю каждое «Мы же тебе говорили», потому что родители во всем оказались правы.
В верхней части лестницы стоит скамейка, находящаяся вне зоны видимости проходящих мимо учителей и идеально подходящая прогульщикам вроде меня, недостаточно умным, чтобы покинуть территорию школы. Сжимая в ладони телефон, какое-то время я молюсь, чтобы меня ждала хоть какая-нибудь новость, когда его включу. Но нет. Никаких уведомлений.
Одди с прошлого вечера не отвечает на звонки. В отчаянии я нахожу номер ее домашнего, записанный рядом с мобильным, и нажимаю кнопку вызова. Спустя два гудка мне отвечают.
— Алло?
— Добрый день, миссис Грин, — сев ровнее, я откашливаюсь. С мамой Отем я общаюсь почти так же часто, как и со своей, но сейчас начинаю дергаться. Рассказала ли ей Отем о произошедшем? Она знает, что я сделал?
— Привет, Таннер.
— Отем случайно не дома? — спрашиваю я и вытираю вспотевшую ладонь о бедро.
На какое-то время в трубке воцаряется молчание, и я понимаю, что не представляю, о чем буду говорить с Отем, если она сейчас подойдет. Сказать, что люблю ее — пусть и не в том смысле, на который она надеется? Признать, что мы совершили ошибку — хотя нет, это я ее совершил, но все равно не хочу терять Одди? Вот только будет ли ей этого достаточно?
— Дома. Бедняга проснулась с каким-то жутким расстройством желудка и решила не ходить в школу. Разве она тебе не написала?
Смотрю на зеленую светящуюся табличку с надписью «Выход», а потом зажмуриваюсь. Сегодня ночью я выбрался из кровати Отем и ушел, так ни разу и не обернувшись. А когда наконец собрался с мыслями, на мои звонки, смс и письма по электронной почте она не ответила.
Я тру глаза ладонью.
— Видимо, я не заметил.
— Мне жаль, Танн. Надеюсь, ты не долго ее сегодня прождал.
— Не долго. Она уже проснулась? С ней можно поговорить? — мой голос надломлен от отчаяния. — Сегодня тест по математике, и я надеялся, что у нее в шкафчике лежат кое-какие записи.
— В последний раз, когда я проверяла, она спала. Если хочешь, могу разбудить.
Помедлив, я в итоге отвечаю:
— Да нет. Не нужно.
— Я сейчас ухожу на работу, но положу под дверь записку. Когда проснется, Отем ее увидит.
Стараясь сохранять голос ровным, я заканчиваю разговор и засовываю телефон в карман.
Спустя какое-то время раздается звонок, коридоры наполняются учениками, потом звучит еще один, и снова становится пусто, но я остаюсь на месте. Даже не знаю, который час.
Наверное, на фоне большого окна я выгляжу сидящей статуей. Сгорбившись и уперев локти в колени, смотрю в пол и стараюсь не двигаться. В голове царит хаос, но пока сижу и не шевелюсь, мысли тоже постепенно начинают успокаиваться.
Мне не трудно признать, что я поступил как мудак и действовал импульсивно — впрочем, как и всегда, — и что, скорее всего, я растоптал чувства важного для меня человека, пытаясь заглушить боль от своего разбитого сердца. Пока сижу здесь, начинаю представлять, будто меня вырезали из чего-то холодного и бесчувственного. Понятия не имею, действительно ли меня не замечают окружающие, или же они просто понимают, что этого парня лучше оставить в покое, ведь я то и дело вижу ноги проходящих мимо, но не заговаривающих со мной людей.
Пока один из них не останавливается и не зовет меня.
— Таннер.
Подняв голову, я вздрагиваю, когда вижу Себастьяна, замершего на лестнице. Он медленно поднимается на одну ступеньку выше, потом еще на одну, в то время как мимо него в обе стороны бегут ученики, надеясь успеть попасть на третий урок до повторного звонка.