– Ну одеяло, и что? – Мальт почувствовал усталость. Его бы кто поддержал! Ему, можно подумать, всё это легко даётся! Или у него нет печальных, разъедающих воспоминаний. Или…
Хватит. Хватит себя жалеть.
– Чьё оно? – спросила Арахна, и ему показалось, что она с ума сошла, не меньше.
– Если ты хочешь его использовать, то вряд ли получится, – ответил он, уже не прицениваясь к жестокости своего ответа.
Арахна выдержала, просто молча смотрела на него, пока он, не кляня себя за эту внезапную уступчивость, которая никак не шла к его бывшему дознавательству, не сдался:
– Просто скажи – чего ты хочешь?
Она ничего не хотела. В её жизни была пустыня. Она не хотела спать и только проваливалась в дремотную тягость, не хотела есть и легко забывала про еду, не хотела жить. А он задавал ей вопрос о том, чего она хочет.
И пришлось задуматься. На улице не только темнело, но и подмерзало. Чувствовала ли Арахна холод? Кто её знает.
– Не хочу, чтобы оно здесь лежало, – она решила.
– Ты серьёзно?
Когда она шутила в последний раз? Он не помнил.
– Тебе жаль? – спросила она.
– Регара, Лепена и Сколера?
– Нет, одеяло, – ответ был неожиданным. Но Мальт спохватился – он не имел права жалеть о них, они ему были никем, и Арахна показала, что его фальшивая жалость, его лицемерное сострадание ей тут не нужны. Это она будет молить Девятерых о них, и она будет помнить их.
Живыми помнить. Мёртвых Арахна никогда не помнила. Она знала с детства, что мертвецы приходят к палачам. Изидор не раз пугал всю Коллегию криком:
– Уйдите! Вон! Пошли вон!
Но к ней они не ходили. Сон Арахны был крепко…когда-то. А сейчас она лежала без сна часами, просто не желала открывать глаза. Да и что могли ей показать в этом мире? У неё с каждым днём внутри зрела уверенность в том, что она не справится с тем, что выпало на её долю и однажды сдастся.
И если когда-то это было страшно, сейчас этот путь почему-то виделся освобождением, хотя что там стояло за ним? Темнота!
Мальту не было жаль одеяла, но он наклонился к нему, осторожно разгреб как смог. Перчатки спасли от угольной грязи и сырости, но ему всё равно было противно. Да и само одеяло выглядело замаранным, и всё в подгорелых уродливых пятнах.
Арахна взяла его из рук Мальта бережно, сложила то, что смогла, засунула неловкий обрывок внутрь, прижала к себе, безжалостно пачкая плащ.
– Тёплое, – тихо сказала она, – как живое.
В её глазах не было слёз. Там было выжжено. На слёзы тоже нужны силы души, а у Арахны не было этих сил. Оставалась пустыня – внутри и снаружи, и она в ней – тонкая, слабая, хрупкая, в обнимку с обгоревшим одеялом.
– Темнеет, – Мальт сам не узнал свой голос. Дознавателю, даже пусть нет уже Дознания, нельзя быть жалостливым, но жалость всё равно колола его изнутри. Сколько раз уже это было? он не помнил. Но всё по отношению к Арахне. Иногда Мальт пытался понять – привязан ли он к ней чем-то, кроме вины или жалости? Любит ли он её? Хотел бы видеть рядом с собою и через годы?
И, презирая самого себя за ответ, знал: нет, не хочет видеть, не любит, тяготится жалостью к ней, виной и ответственностью перед нею.
Но она была сейчас ещё и соратницей. Приближённой к королю Мирасу, да будут дни его долги! И это тоже кое-что значило.
– Вот вы где! – Персиваля Мальт не ожидал. Он вообще надеялся, что Персиваль, такой же дознаватель как и он, утонет в кровавой бойне. Но нет, такие как он, похоже, не тонут, и в любом хаосе находят дорогу.
Он приближался к ним бодрый и весёлый, словно на встречу они все договорились прийти и вот – собрались.
– А я вас потерял. Думал, где же вы? Может, в казармах или в башне нашей? Но вас там не было…
– А искал зачем? – Мальт не пытался быть дружелюбным. Он презирал Персиваля за полное отсутствие принципов и за вёрткость, за умение жить без совести и прикрываться добродетельными целями как щитом.
– Ну как? Ужин скоро! – Персиваль усиленно делал вид, что не замечает недружелюбности. Он смотрел на Арахну, которая не отреагировала на появление Персиваля, и только держала в руках то самое одеяло. – У тебя новый друг, Арахна?