Спать не хотелось. Мы меланхолично созерцали пламя свечей и думали каждый о своём. Гвардейцы, рассредоточенные по залу, стояли молча, грозно и не шевелясь. Ближайшие ко мне воины лишь слегка вздрогнули, когда рядом со мною из тусклой пустоты вдруг материализовался ЗВЕРЬ.
Он выпучил свои огромные янтарные глаза и уставился ими на свечи так внимательно и задумчиво, словно пытался разгадать какую-то особую, изначально скрытую в них, тайну. Огонь завораживал всех нас троих, и вскоре моя голова стала абсолютно пустотой. Не хотелось ни о чём думать. Так вот сидеть бы до бесконечности, растворяться в пламени, а потом в нём и растаять…
Вдруг к моему плечу, а потом и к щеке, прикоснулись лёгкие прохладные пальцы. ГРАФИНЯ…
Она присела рядом со мною, опустила свою ладошку мне на руку. Пёс лениво и незлобно заурчал, скосил на нас глаза. Мы рассмеялись.
— Сир, а посмотрите, кого я к вам привела, — весело молвила девушка.
Из полумрака выступил слегка пошатывающийся ПОЭТ.
— О, сударь, — прошу к нашему столу, — оживился я. — Как движется работа над Поэмой?
— Всё идёт своим чередом, Сир. Я работаю не только над Поэмой, но и начал составлять Летопись. В её отдельную главу, или приложение к ней, будут включены все Ваши наиболее умные и судьбоносные мысли, которые, я надеюсь, станут афоризмами и разойдутся в народе.
— А как вы назовёте эту самую главу, или приложение?
— О, Сир, я ещё не придумал название. Увы, увы… Нужно что-то оригинальное, необычное, звучное! Понимаете?
— Понимаю! Конечно же понимаю! Будьте проще, и народ к нам потянется! — рассмеялся я. — Рекомендую назвать указанное приложение Имперским Цитатником!
— Хм! Неплохо. Совсем неплохо! Как скажите, Сир.
— А эпиграфом к Цитатнику будет следующее выражение: «Чем абстрактнее истина, которую ты хочешь преподать, тем сильнее ты должен обольстить ею ещё и чувства».
Наступила гробовая, почтительная и слегка восторженная тишина. Я безжалостно разорвал её хрупкую, но упругую плоть и снова обратился к ПОЭТУ:
— А не прочитаете ли вы нам что-нибудь такое особенное, хорошее, для души. Самое ваше любимое? Ну-ка, — удивите нас!
— Конечно, Государь. Есть у меня одно стихотворение. Не хочу показаться нескромным, но многие считают его гениальным, — взволнованно произнёс ПОЭТ.
— Ха, ха, ха! Скромность при наличии гениальности выглядит так же смешно, как чепчик на рыцаре. Дружище! Талант не терпит стеснения и сомнения! Хотя, с другой стороны, любой талантливый человек всегда сомневается в своём таланте. Это аксиома…
— О, Сир! Позвольте мне немедленно записать Ваши мысли, в первую очередь, конечно же, эпиграф. Он требует глубокого осмысления. А потом Вы услышите моё, как я считаю, очень и очень достойное стихотворение.
— Валяйте, сударь. Спешить нам пока особенно некуда…
Я, не торопясь, налил в кубки вино, чокнулся со всеми, выпил. Да, для завершения такого чудесного вечера неплохо было бы принять стопочку Звизгуна и закусить его квашенной капусткой или солёными грибочками. Вино, конечно, бывает неплохим, но, всё равно, — вся эта слабая кислятина только портит желудок и вызывает изжогу!
— Позвольте начать? — спросил ПОЭТ.
— Ну, конечно же, мы ждём с нетерпением, — захлопала в ладошки ГРАФИНЯ.
Я одобрительно кивнул головой. ПОЭТ встал, нахмурил чело и, плавно жестикулируя, с выражением, продекламировал:
Воцарившееся печальное молчание прервал ветер, появившийся неизвестно откуда. Пламя свечей затрепетало под его порывом, хлопнула створка открытого окна, повеяло прохладой.