— О, Сир, то, что происходит с этим человеком, невероятно! Я думаю, что всё моё лечение, честно говоря, не оказывает на процесс выздоровления никакого особого эффекта. Это, извините, как мёртвому припарка. Делай её, не делай, один результат. Мёртвый, он и есть мёртвый… Так и здесь. Больной был сначала почти мёртв и абсолютно безнадёжен, в этом я до некоторых пор был уверен, потом стал вдруг скорее жив, чем мёртв, а сейчас, конечно, жив, но всё равно почти мёртв. Это я о его мозге… А все мои процедуры — это так, для моего личного успокоения. Ну, подкорректировал я больному лицо, ну сломал кое-какие неправильно сросшиеся кости, ну наложил пару-тройку швов, ну, меняю повязки. Вот, собственно и всё… И вообще, в данной ситуации ничего я толком не понимаю! О, как же мало я знаю, будь проклято неведение, угнетающее разум! — эскулап вдруг всхлипнул, упал на стул и застыл на нём, скорчившись.
Я подошёл к нему, успокаивающе потрепал по плечу:
— «Мой друг Горацио, есть многое на свете, что неизвестно нашим мудрецам!».
Боже, скоро я устану повторять эту фразу! Но как без неё обойтись в этом непонятном и странном мире!? Лучше не скажешь, как не пыжься! О, Уильям наш, о, Шекспир! Я некоторое время посидел молча, закрыв глаза, потом встрепенулся, слегка хлопнул лекаря по плечу.
— Не расстраивайтесь… Вы, как и любой человек, многое не знаете, ну и что в этом страшного? Не вы один. Узнаете, познаете всё со временем. А вот я, зная очень много, почти ничего из этого не помню. Представляете? Вот где парадокс, вот где трагедия! Отсутствие памяти у человека, имеющего идеально здоровый организм, — это то же, что отсутствие палки или собаки-поводыря у слепого!
Врач вдруг разогнулся, выпрямился. Он удивлённо посмотрел на меня, его глаза, до этого замутнённые горечью и отчаянием, мгновенно приобрели острое и ясное выражение. Профессиональный интерес успешно переборол горе от незнания.
— Ваше Величество, так я же ведь признанный всеми специалист по болезням мозга, у меня же кафедра в Первом Университете! Вернее, она была…
— Ничего, ничего… Восстановим вашу кафедру, доктор, встретимся ещё, пообщаемся, подискутируем. Чуть-чуть попозже…
Я подошёл к узкому окну, с ненавистью посмотрел на круговорот снега и дождя за ним. Созерцание этого гнусного и отвратного зрелища заняло у меня некоторое время, тишину в комнате нарушало только ровное и чуть хриплое дыхание пленника. Я, наконец, оторвал свой взгляд от окна и приказал стоявшему по стойке «смирно» в углу комнаты начальнику охраны:
— Глаз с больного не спускать! Как я думаю, он должен скоро прийти в себя. Усилить охрану максимально! Руки и ноги этого индивидуума заковать в двойные, нет, в тройные кандалы. Наблюдение за пленником должно быть постоянным. Дверь обшейте металлическими листами. В десяти-пятнадцати шагах по коридору соорудить решётку, за ней расположить пару арбалетчиков и ещё в пяти-семи шагах, несколько лучников. Входить в комнату только по двое, дверь сразу же запирать. Как только больной очнётся, немедленно сообщить об этом мне, если, конечно, это будет возможно. В противном случае вызовите моего надёжного и осведомлённого обо всём человека. Вот его координаты. Ежели пленник сбежит, то четвертую виновных и рядом находящихся невиновных, перед этим всех слегка поджарю. Вас, сударь, четвертовать не буду. Подвергнитесь медленному копчению на соломе в течение нескольких дней с перерывами, до образования хрустящей корочки. Ясно?
— Так точно, Ваше Величество! — гаркнул начальник охраны, вытянувшись в струнку, покрывшись красными пятнами и безумно выпучив глаза.
— Превосходно… Да, жалование охране увеличиваю в два раза, вам лично, — в три! Всё сказанное немедленно довести до сведения персонала! — сурово произнёс я, а потом, перед тем, как выйти, поманил к себе гуттаперчевого тюремщика пальцем и зловеще прошептал ему в ухо. — Это не человек, это посланник Ада, будьте крайне осторожны…
После Военного Совета, с наступлением темноты я, надеюсь, незаметно, отбыл в карете из Столицы на юг. Меня сопровождали ГРАФИНЯ, её близкая подруга Фрейлина, ШЕВАЛЬЕ и ПОЭТ. Охрана состояла из сотни отборных и легко вооружённых конников моей свежеиспечённой Личной Гвардии. Двигались мы быстро, почти нигде не останавливаясь, довольствуясь небольшими привалами прямо в поле. Я в очередной раз находился в состоянии «ИНКОГНИТО», из скромной кареты почти не выходил, старался не являть свой лик миру без особой надобности. Само собой, никаких штандартов, официоза и помпезности!