Я встал, сделал всем знак рукой оставаться на своих местах, прошёлся по залу, подошёл к ПОЭТУ.
— Ладно, продолжим. Сударь, и что же это за Баллада? Почему я о ней ничего не знаю? Её написали вы?
— Увы, Сир, увы. Не я… Вещь замечательная. Не спорю… Намного сильнее моей Поэмы. А что Вы от меня хотите!? — вдруг с надрывом воскликнул ПОЭТ, метнув содержимое рюмки с божественным напитком в рот. — Писать на заказ, — себя не уважать! Вы думаете, мне не стыдно за это, так называемое, произведение, за мою Поэму!? Стыдно, ещё как стыдно! Дерьмо! Полное дерьмо! И это после «Моей женщины», — образца любовной лирики, который признан всеми! Стыд какой! Истинные ценители поэзии смеются и издеваются надо мною, как хотят. Извините уж меня, ради Бога! Не оправдал Ваших надежд! Хотите казните, хотите милуйте, — мне всё равно! Пожалуй, пойду повешусь!
ПОЭТ вдруг нервно и безнадёжно всхлипнул, тряхнул кудрями и залпом выпил ещё одну рюмку Звизгуна. Некоторое время мы все снова посидели молча, глядя на пылающий камин. Часть свечей уже отжили свой краткий, предопределённый от рождения срок, но их пока никто менять не спешил. Ну и славно… Хорошие мысли, как и откровенная беседа, чаще всего возникают в полутьме. Самое великое рождается на грани! Свет и тьма, огонь и холод, добро и зло…
Незаметно к столу нереальными тенями проскользнули два официанта, поставили на него несколько салатниц, пузатый и запотевший графин, очевидно, с фирменным напитком, поменяли тарелки и растворились где-то в углу, в полумраке.
— Дружище, — сказал я, обращаясь к ПОЭТУ. — Ну, полноте… Не занимайтесь самобичеванием. А собственно, почему бы и нет? Это мероприятие в принципе полезно, если оно, конечно, не перерастает в клинику. Надеюсь, вешаться всерьёз вы всё-таки не собираетесь? Я вот только что слегка поиздевался над собою и над вами. Ну и славно! Как выразилась ГРАФИНЯ, спустил пар. Вы его тоже спустили… Это хорошо. По моему мнению, Поэма ваша не плоха для вещи, написанной под заказ. Как вы это уже поняли, у меня есть вкус. Плюньте на всяких там рафинированных эстетов, критиканов и ничтожных завистников, внемлите гласу простого народа! Ему ваше произведение искренне понравилось. Об этом факте мне также совершенно искренне доложила Тайная Служба. Да, да! Есть такая организация! Но, Бог с нею, не будем портить аппетит…
Я потыкал вилкой в салат, налил в рюмку Звизгуна, опрокинул её в рот, с удовольствием зажевал солёным грибком.
— Кстати, дружище, вы в курсе, что настоящее искусство, истинно талантливое, предназначено лишь для избранных, для сравнительно немногих ценителей и эстетов, а всё остальное, соответственно, для прочих индивидуумов? Это касается и поэзии, и живописи и музыки, и всего остального. Не в курсе? Жаль, жаль… Вы, очевидно, думаете, что искусство — это фундаментальное и монолитное понятие, этакая глыба, которая не может быть разбита на несколько неравнозначных обломков, каждый из которых представляет свою определённую ценность?
Я снова опрокинул в рот рюмку со Звизгуном, крякнул, захрустел огурцом.
— Вы заблуждаетесь, мой друг! Может, — и ещё как может! Это как очень крупный бриллиант, разрезанный на несколько частей. Пара-тройка из них побольше, пять-шесть поменьше, всё остальное — мелкая пыль. Так и искусство. Оно бывает самым разнообразным по качеству и ассортименту, и предназначается разным потребителям. Что-то имеет первый сорт, что-то — второй или третий. А есть ещё и высший сорт! На всё найдётся свой покупатель. Теперь знайте эту, в общем-то, простую и нехитрую истину, и жить станет значительно легче. Пусть ваша Поэма и не является чем-то выдающимся, но скроена она вполне добротно. На первый сорт потянет. Если кто-то после её прочтения ощутит удовольствие, а может быть даже и настоящий экстаз, то считайте, что ваша великая цель облагораживания этого суетного мира достигнута!
Я встал, подошёл к камину, ощутил его усталое тепло, вдохнул полной грудью горький аромат догорающих поленьев. Потом я вернулся за стол и спросил у печального ПОЭТА:
— А не прочитаете ли вы нам что-нибудь этакое, особенное? Обстановка вполне располагает. Хочется услышать что-нибудь философское, хватит этой набившей оскомину любовной лирики!
— Сир, от лица всех присутствующих здесь дам выражаю самый решительный протест, — весело заявила ГРАФИНЯ. — Как же без любви!?