— С нашей, Сир…
— Что!? Ах, да… Бред какой-то!
Я посмотрел в бездонное вечернее небо и продекламировал:
— Что, Сир!?
— Роберт Бёрнс. Ваш закадычный друг и стойкий собутыльник. Великий шотландский поэт.
Я встал из за стола, прислушался к звукам моря, зашёл по щиколотки в воду, наклонился, зачерпнул её ладонями, ополоснул своё пылающее лицо. Потом я засмеялся весело и легко. Жизнь всё-таки прекрасна, чёрт побери! И она будет длиться вечно и бесконечно! Я посмотрел в небо, подмигнул ему, поднял руку и выставил палец в известном всем жесте.
— Фантасмагория какая-то, — вроде бы донёсся откуда-то из космической бездны голос ПРЕДСЕДАТЕЛЯ.
— Бедненькие вы мои, — печально и чувственно прошептала Седьмой Советник.
— Да, ибо, о, как, ишь ты, однако… — задумчиво и мрачно произнесли Альтаиряне.
— Уа, эу, у, у… — злобно прогудели Арктуриане.
Космос боязливо поглотил их всех, когда я погрозил ему кулаком. Вернее, они шустро разбежались по его закоулкам. Я ухмыльнулся и чуть не упал в воду. Так, пора спать. Хватит пить. Всему есть свой предел! А может быть, всё-таки и нет!?
— «Бог — это газообразное позвоночное», — вдруг печально произнёс ПОЭТ.
— Прекрасно сказано. Вы истинный гений! — восхитился я.
— Сир, сказано это отнюдь не мною, а моим хорошим другом, Альбертом Эйнштейном, — печально ответил ПОЭТ.
— Ого! И он был вашим другом?! Ничего себе! Честно говоря, не люблю евреев, но здесь — особый случай. Я вам искренне завидую.
— «Если теория относительности подтвердится, то немцы скажут, что я — немец, а французы — что я гражданин мира; но если мою теорию опровергнут, французы объявят меня немцем, а немцы — евреем». Альберт Эйнштейн…
Я засмеялся, обнял печального ПОЭТА.
— Да не грустите вы так, Барон! Куда от нас денутся все эти любимые нами и любящие нас шлюхи и не шлюхи! Империя превыше всего!
— Империя превыше всего, Сир!
— Ну, вот это совершенно другое дело! — я поднял рюмку к небу, задумчиво посмотрел сквозь неё на слегка искривлённую голубую высь. — Вы знаете, а может быть я и не прав. Что такое Империя? Мелкая пыль на ладони Вечности. Сгинет она под натиском ветра-времени и, возможно, никто никогда о ней не вспомнит, а если и вспомнит и помянёт, то, скорее всего, как это положено, недобрым словом.
— И что же в этом мире вечно, Сир? — раздался из-под стола глухой и неожиданно трезвый голос ШЕВАЛЬЕ.
— Любовь, мой друг. Только любовь. Сука-любовь… Именно она, увы, или к счастью, правит мирами! Только она!!!
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
На следующее утро мы вновь собрались всё за тем же столом. Переночевали все на флагманской галере, с трудом добравшись до своих кают. К ГРАФИНЕ я так и не зашёл. Не знаю почему… То ли не хотел увидеть её в нынешнем плачевном состоянии, то ли испытывал перед ней определённое чувство вины, то ли ещё что-то мешало мне навестить её. Не знаю…
Погода была превосходна. Дул лёгкий свежий ветерок, волны тихо и мирно плескались за бортом. Небо по синеве соперничало с морем.
— Советник, — лениво произнёс я, разливая по рюмкам Звизгун и задумчиво созерцая аппетитный кусок мяса, дымящийся в большом блюде, стоящем посредине стола.
— Да, Сир!
— Как вы себя чувствуете?
— Хреново, Ваше Величество, но вполне терпимо, — ответил ПОЭТ. — Что нам, Бессмертным, какие-то пять литров Звизгуна! Вот как чувствует себя ШЕВАЛЬЕ, это другое дело.
— Барон?
— Я здесь, Сир, — вяло ответил смертельно бледный ШЕВАЛЬЕ, с отвращением глядя на еду и питьё.
Руки его тряслись, голос предательски дрожал. Да, как бы не был могуч и молод организм, но за определённой чертой и он даёт сбой.
— Понимаю, сударь, что вы здесь, а не на Луне! — усмехнулся я. — Как здоровье?
— Очень хреново себя чувствую, Сир.
— А вы знаете, господа, ведь «хреново» и «очень хреново», — это же совершенно разные вещи! — расхохотался я. — А вообще-то, пить надо меньше!
— Полностью согласен с Вами, Сир. Но как же в Вашей компании не пить или пить мало? Вы за столом, как тайфун, как цунами, как ураган. Кто и что может на этой земле им противостоять? — поморщился юноша.