Надо мною склонилась моя милая ГРАФИНЯ. Её распущенные волосы, невесомо парящие в ореоле нестерпимо яркого солнечного света, защекотали мне нос и лоб. Я счастливо и легко засмеялся, чихнул. Как хорошо, всё-таки, жить на этом свете!
— Слава богу, он жив, жив! Будьте здоровы, Сир!
— А как же иначе, Миледи, ведь он бессмертен.
— КХА, КХА, КХА….
Первый голос принадлежал ГРАФИНЕ, второй — ПОЭТУ. Пса ни с кем не спутаешь. Я полежал, приходя в себя. Слабость, сковывающая меня невидимыми и прочными путами, с каждым мгновением стала отступать, и скоро я почувствовал себя намного лучше. Неведомое мною ранее ощущение неожиданного и сладостного прилива сил затопило меня, стало всё больше и больше нарастать. Я приподнялся, сел, опёрся на правую руку, тряхнул головой.
ЗВЕРЬ мгновенно оказался рядом, внимательно и пристально посмотрел на меня, приблизил свою тяжёлую башку к моей голове, глухо и довольно заурчал. Я ласково потрепал его по шее. Он, как всегда в таких случаях, удивленно выпучил янтарные глаза, потоптался на месте, поворчал о чём то о своём, не торопясь, отошёл в сторону и растворился, исчез во влажной траве, окатив её перед этим фонтаном мелких огненных брызг, слетевших с его густой шерсти.
ГРАФИНЯ стояла на коленях рядом со мною. Волосы растрёпаны, глаза мокрые, опухшие от слез, одежда в грязи. Тонкие руки нервно и хаотично мечутся перед моим лицом. Ах, ты моё солнце, радость моя, девочка моя! Я улыбнулся, пристально посмотрел ГРАФИНЕ в глаза. Она замерла. Свободной левой рукой я решительно притянул её к себе и скрепил наши уста страстным и долгим поцелуем. Аллилуйя любви, аллилуйя!!!
Сначала девушка вроде бы сделала какие-то нерешительные, робкие и протестующие движения, но потом расслабилась, замерла, затихла. Её губы были волнующе податливы, сладки, как тысяча бочек самого отборного и целебного весеннего мёда. Мы потерялись во времени и пространстве, вернее, полностью растворились в них. Какая-то полузабытая, скрытая до сего момента, неведомая, бурлящая, кипящая и могучая энергия вдруг стала переполнять меня, рваться наружу. Кровь мощно потекла по жилам, заиграла во мне, как добрая застоявшаяся брага, мышцы наливались силой и постепенно превращались в стальные канаты.
Я с некоторым трудом, но решительно оторвался от только что раскрытых передо мною врат рая, чуть отстранил девушку от себя, встал во весь рост, вдохнул полной грудью густой и чистый, как горный родник, воздух, галантно подал руку ГРАФИНЕ, в растерянности оставшейся сидеть на мокрой земле:
— Душа моя, и долгое ли время вы по мне горевали?
— Почти всю ночь и последующее за ним утро, Сир. Все говорили мне, что Вы мертвы, но я не верила. Я не верила, что всё может так глупо и бездарно закончиться, толком и не начавшись. Я не позволяла никому к Вам прикоснуться. Мне казалось, что Вы должны ещё чуть-чуть полежать, отдохнуть, восстановить силы. Вы понимаете? Я оказалась права! Ну и что, что молния, подумаешь, молния! — навзрыд заплакала девушка.
Я крепко и нежно обнял её, слился с её телом во всепоглощающем объятии. Ах, как хороша, ах, как желанна! Бедная моя, милая моя, любимая моя!!!
Вдруг я услышал невдалеке зычный голос БАРОНА:
— Ваше Величество, Ваше Величество! Слава богу! Вы живы, невероятно, Мой Король!
БАРОН, весёлый и жизнерадостный спешил ко мне. Он, к моему удивлению, в этот раз не нёс на себе тяжёлые и привычные доспехи. Одет он был в просторный серый балахон, простоволос, слегка пьян. Старый воин скользил по грязи, перешагивая через трупы людей и лошадей. Я только сейчас обратил на них внимание. Ими было густо усеяно подножие холма, на котором я стоял, а дальше вокруг лагеря и вблизи замка они встречались значительно реже.
Молодец, ЗВЕРЬ, уничтожил угрожающий мне конный отряд, но не стал продолжать своё кровавое дело, идти дальше, видимо, не решился оставить меня одного. А те другие трупы и слегка шевелящиеся тела вдалеке, — это, видимо, скорбные последствия осады.
БАРОН, тяжело дыша, приближался к нам. Глаза его сияли. Наконец воин оказался рядом. Он, порывисто раскинув руки, бросился ко мне, но потом заколебался, приостановился в нерешительности.
— Ах, дружище, как я рад тебя видеть! — сжал я от всей души его в своих объятиях.
БАРОН вдруг захрипел:
— Ради бога, Сир! Видимо молния сделала Вас ещё более сильным!