Ответы на эти вопросы, конечно,могут быть разные — в зависимости от возраста, духовного склада, широты кругозора, особенностей воспитания опрашивающих. Но одному учит пример такого рода людей молодых медиков, желающих целиком посвятить свою жизнь научной деятельности: как бы Вы хорошо ни учились в мединституте, как бы усердию ни работали в лабораториях и клиниках, какими бы удачными ни были первые научные доклады или статьи—будьте скромны, расценивайте эти успехи правильно, как первый научный опыт. Не мните себя учеными преждевременно: это может сбить с правильного пути. Не воображайте себя ими и позже, когда вам посчастливится выйти на более широкую научную дорогу. Не забывайте, что, даже имея научную степень, можно оказаться пустоцветом и, даже нося высокое научное звание, не быть настоящим ученым.
Большая наука— это настойчивый труд, бескорыстные поиски истины, неустанное горение. И, как говорил Маркс, «только тот может достигнуть ее сияющих вершин, кто, не страшась усталости, карабкается по ее каменистым тропам». Слабым духом, карьеристам, лентяям лучше по этим тропам не пускаться!
IX. Уроки жизни
(Из воспоминаний одного из авторов этой книги д-ра А. А. Росновского.)
Тот, кто избрал профессию,
которую он высоко ценит,
содрогнется при мысли, что
может стать недостойным ее.
Карл Маркс
Н. Тоидзе. «БОРЬБА ТАРИЭЛЯ С ТИГРОМ»
«Быстры, как волны, все дни нашей жизни, что час, то короче к могиле наш путь»,— вещала когда-то старая студенческая песня. Быстро проходят годы и в жизни врача. Не успеешь оглянуться, как будущее становится настоящим, а настоящее — прошедшим и... давно прошедшим. И с неумолимым течением времени все чаще возникают в памяти образы любимых учителей, первые сомнения, ошибки, первые скупые радости нашей сложной профессии. Но особенно ярко вспоминается все то, что пробудило горячую любовь к врачебной работе, что помогло стать врачом по призванию.
Шестьдесят шесть лет тому назад я поступил на медицинский факультет Киевского университета и таким образом навсегда определил свой трудовой путь — путь врача-хирурга. Как много было испытано за эти долгие годы! Каких только жизненных драм и высоких проявлений благородства не довелось быть свидетелем и даже судьей. И каким только людским мукам, душевным страданиям и тревогам я не был сопричастен в роли спасителя или хотя бы утешителя. Всего не запомнить, не рассказать.
1. Памятная лекция
Курс факультетской терапии нам выпало счастье пройти ,в клинике одного из лучших отечественных терапевтов своего времени — профессора Василия Парменовича Образцова. Это был клиницист высочайшего ранга. На всех его лекциях мы, студенты, сидели буквально затаив дыхание: такой глубиной, ясностью, логической красотой отличались его клинические разборы больных. Вспоминая своих старых учителей, с чувством глубокой благодарности признаешь, что основами подлинного клинического мышления мы овладели в первую очередь в факультетских клиниках наших дорогих наставников профессоров Василия Парменовича Образцова и мудрого хирурга Николая Маркиановича Волковича.
Как-то профессор Образцов две или три лекции полностью посвятил разбору одного очень тяжелого заболевания. Подробнейшим образом обследовав больного и подвергнув глубокому анализу всю картину и течение болезни, профессор закончил эти лекции обычными для него словами: «Итак, на основании всех полученных нами данных мы имеем право заключить, что в этом случае с наибольшей долей вероятности можно предположить...» Далее следовал диагноз.
Больной через некоторое время умер. В тот момент, когда в клинику сообщили о том, что на кафедре патологической анатомии началось вскрытие его трупа, я вместе с некоторыми товарищами работал в лаборатории. Конечно, вместе с врачами клиники мы поспешили в морг. Вскоре явился и В. П. Образцов. Мне пришлось стоять за его широкой спиной и из-за нее следить за всем происходящим.
Вскрытие производил очень строгий преподаватель профессор В. Н. Константинович, ученик выдающегося ученого профессора Владимира Константиновича Высоковича. По ходу вскрытия определилось довольно значительное расхождение между клиническим и патологоанатомическими диагнозами, о чем профессор Константинович с известной долей злорадства не преминул громогласно заявить. Подняв глаза на стоящего впереди меня профессора Образцова, я с удивлением заметил, что его шея, затылок, а затем и вся голова начинают густо краснеть. А когда он повернулся к выходу, мы все были буквально напуганы: лицо его стало темно-багровым.
На следующий день, согласно расписанию, была очередная лекция профессора Образцова. Как всегда, по заведенному порядку перед началом ее из морга на эмалированных тарелках доставили органы умершего. В аудитории появился спокойный и величавый профессор. И полных два часа продолжался его проникновенный, скрупулезный разбор причин возникновения обнаруженных на вскрытии диагностических погрешностей. Этот предельно откровенный, высокосамокритичный разбор произвел на всех нас неизгладимое впечатление. Все сказанное было настолько искренне, умно, поучительно, что в наших глазах авторитет любимого профессора, одного из наших кумиров, еще более вырос, еще более окреп. И тогда-то я лично впервые осознал всю глубину гордых слов одного из блестящих хирургов прошлого века Т. Бильрота: «Только слабые духом, хвастливые болтуны и утомленные жизнью боятся открыто высказаться о совершенных ими ошибках. Кто чувствует в себе силу сделать лучше, тот не испытывает страха перед сознанием своей ошибки».
2. Вечерняя песня
В марте 1915 года я начал работать в госпитале Союза городов в Киеве. Госпиталь располагался в обширном здании духовной семинарии, в огромных классных и спальных комнатах которого были оборудованы палаты на 1200 раненых. Наше отделение, рассчитанное на 100 больных, обслуживали молодая, только что окончившая институт женщина-врач, мы—два студента старшего курса и волонтерки — сестры милосердия. Больные были тяжелые, и работали мы много: ежадневно с 8 часов утра до 5—6 часов вечера и кроме того несли ночные дежурства через два дня на третий.
Как-то в начале весны к нам прибыла большая партия раненных в Карпатах солдат, из числа которых оказался на моем попечении татарин по имени Ахмедзян. Ранен он был тяжело: разрывная пуля разворотила область правого плечевого сустава, причем основательно повреждена была и лопатка. Из обширных затеков запущенной раны выделялась масса гноя; больной был в состоянии тяжелого сепсиса.
Ахмедзян терпеливо переносил все манипуляции: трудные перевязки, многократные разрезы для дренирования затеков. Но все наши усилия долгое время оставались безуспешными: температура не снижалась, рана плохо очищалась, больной слабел. Наш главный врач известный симферопольский хирург, доктор медицины А. Ф. Каблуков, благороднейший и гуманнейший человек, несколько раз консультировал Ахмедзяна и наконец высказал мнение, что его следует перевести на первый этаж (там были специальные палаты для безнадежных больных). Однако мы всячески оттягивали этот перевод. И в конце концов дождались перелома: наш подопечный стал постепенно поправляться. В дни своего дежурства я часто к нему подсаживался, и он рассказывал мне о своей бедной казанской деревне, о своей жизни, семье, четырех маленьких детях, прозябавших в ожидании отца.
Расцвела прекрасная киевская весна. Зазеленел тенистый семинарский сад, зацвели каштаны. Наш больной начал понемногу ходить.
Однажды вечером я зашел из перевязочной в палату. Почти все больные спали. Было тихо. Только от дальнего окна доносилось какое-то мурлыканье. Я подошел поближе. На широком подоконнике открытого окна сидел, по-восточному поджав под себя ноги, Ахмедзян. Последние лучи заходящего солнца освещали его худую, костлявую фигуру. А сам он, мечтательно глядя куда-то вдаль, что-то тихонько напевал. «Тю-ю-лю-лю, тю-лю-лю»,— еле слышно слетало с его губ и таяло в душистом воздухе. И в этом заунывном напеве звучало что-то такое чистое, хорошее, успокаивающее и удовлетворенное, что и у меня как-то тепло и радостно стало на сердце. Ведь удалось же все-таки нам уберечь нашего