Ахмедзяна от перевода на первый этаж, в палату безнадежных!
Я тихонько направился к выходу. А вслед все еще неслись тихие, нежные звуки: тю-лю-лю, тю-лю...
Желаем и вам, дорогие товарищи, пережить в вашей будущей врачебной жизни побольше таких весенних вечеров!
3. Трудный вопрос
В первые месяцы своей самостоятельной работы на участке я как-то получил вызов на линию к больной жене путевого обходчика (после демобилизации я начал работать на железной дороге, дело было в тяжелом 1919 году). С большими трудностями добравшись на ручной дрезине до одинокой будки этого обходчика, я увидел ужасающую картину. В небольшой душной комнате жались в углу пятеро грязных, оборванных детей. На примитивной кровати, почти без подстилки, лежала чрезвычайно истощенная, смертельно бледная сравнительно еще молодая женщина. На ней была грязная, пропитанная гноем и кровью сорочка. Все это издавало нестерпимый запах гниения; тысячи мух вились вокруг. Когда я приступил к осмотру больной, то обнаружил, что вся ее левая молочная железа была разрушена далеко зашедшим раковым процессом. Среди распавшихся тканей кое-где просвечивали оголенные ребра.
С помощью подоспевшего в это время обходчика я привел больную в порядок, обмыл ее, обработал огромную раковую язву, наложил массивную повязку, кое-как привел в надлежащий вид постель. Женщина сохраняла полное спокойствие и лишь жалобно благодарила меня за заботу.
Но как только все это было сделано, она настойчиво стала просить мужа увести из помещения детей. И тут, оставшись наедине со мной, она разразилась судорожными рыданиями и, в отчаянии простирая ко мне руки, начала умолять: «Доктор, ради всего святого, сделайте так, чтобы я умерла! Вы видите, какие несчастные из-за моей болезни наши дети. Муж не в силах управиться и со службой и с домашней работой. Когда я умру, он найдет какую-нибудь женщину, которая заменит моим детям мать. Спасите нас, доктор! Если вы поможете мне умереть, я и на том свете буду благословлять вас и вечно молиться за вас...» Мои объяснения, что это сделать нельзя, что врач не смеет умерщвлять больного, вызывали только новые потоки слез и еще более отчаянные мольбы и заклинания...
Долго продолжался этот душераздирающий диалог... Наконец я уехал, так, конечно, и не выполнив главной просьбы этой несчастной, исстрадавшейся, но такой благородной в своем бедственном положении женщины. А потом часто думал, иногда думаю и теперь, спустя полвека после этого «вызова к больной»: какой же трагически жестокой бывает действительность! И какие трудные, неразрешимые вопросы ставит она иногда перед врачом...
4. Тяжелые годы
Когда вспоминается бурная эпоха гражданской войны, то кажется, что наиболее трудными были 1919 и 1920 годы. В них как бы сконденсировались все те бедствия и разрушения, которые принесли нашей Родине отчаянные попытки внутренней и внешней реакции потушить пламя, зажженное Великой Октябрьской революцией. А бедствия эти были неисчислимы!
Промышленность фактически замерла, транспорт был почти парализован, связь периферии с центрами прерывалась на недели и месяцы, (продовольственное снабжение переживало глубочайший кризис. И на фоне всего этого свирепствовали различного рода инфекционные заболевания, в первую очередь сыпной тиф. Это были дни, когда на VII съезде Советов прозвучала знаменитая фраза В. И. Ленина: «Или вши победят социализм, или социализм победит вшей!»
В районах Украины, прилегающих к узловой железнодорожной станции Христиновка, где я работал, случаи заболевания сыпным тифом появились уже в конце 1918 года. Постоянно нарастая, эта первая волна грозной инфекции в феврале — марте 1919 года достигла весьма высокого уровня, чтобы после небольшого летнего спада, к осени, а затем и на весь 1920 год разбушеваться с ужасающей силой.
Жертвой первой серьезной вспышки сыпняка, в декабре 1919 года, пришлось стать и мне.
Болел я очень тяжело и долго. Со второго дня потерял сознание. В бреду грезились какие-то бесконечные железнодорожные составы, толпы неизвестных людей, непрерывно текущие бурливые реки... Иногда смутно мерещилось, что со мной что-то делают, куда-то несут... Как я узнал позже, это один из наших фельдшеров Тимофей Федорович Серединцев прилагал все усилия, чтобы вырвать меня из лап смерти. На своих руках носил он мое бессильное тело в ванную комнату — тогда прохладные ванны считались полезными при сыпняке. Я навсегда сохранил чувство любви и уважения к этому внешне суровому, но замечательно честному, прямому и справедливому человеку.
Прекрасно помню день, когда, как будто вырвавшись из далекого нездешнего мира, я впервые сознательно открыл глаза. Было утро... светило солнце... Возле кровати сидела моя бедная жена и рядом с ней милейшая Екатерина Дмитриевна, супруга доктора Липеровского. Моя нижняя губа была как бы парализована, язык еле ворочался. И когда жена спросила: «Чего тебе хочется, Шуринька?», я смог только с трудом, почему-то по-украински,ответить: «Дайте менi кап... пу... сточки!»
После того, как мне благополучно удалось пережить кризис, долго отлеживаться не пришлось. Нужно было работать. Заболеваемость неудержимо росла, все наши медработники буквально изнемогали.
Памятная весна двадцатого года... Снег растаял довольно рано, весь поселок утопал в грязи (ни твердых дорог, ни тротуаров тогда не было, почва в Христинов-ке черноземно-глинистая). С утра больница, после нее громадный амбулаторный прием, а затем — посещения больных на дому... После болезни я был очень слаб. Опираясь на палочку, идешь, еле вытягивая ноги из липкой грязи, из дома в дом, от больного к больному. А больных нужно навестить 25—30, иногда 40 и даже больше!.*
*(Персоналу нашего участка приходилось посещать больных железнодорожников и в близлежащих селах, а также выезжать на линию (в общей сложности протяженностью свыше 200 километров).)
Первое время от слабости меня часто тошнило: обопрешься о забор, выплюнешь густую, желчную слюну, сотрешь холодный пот с лица и — дальше. Наконец как будто сделано все! Измученный, приходишь домой, забудешься тяжелым сном... Но ненадолго. Тревожный стук в дверь: «Доктор, ради бога, мужу стало хуже!»; или детский голос умоляет: «Скорей пойдем к нам, мама умирает!» И так нередко по три-четыре раза за ночь.
Быстро вскакиваешь, натягиваешь свои солдатские сапоги, фронтовой полушубок (как они тогда мне пригодились!). При неверном свете железнодорожного ручного фонаря пробираемся к больному, рискуя угодить в какую-нибудь канаву.
Но молодость есть молодость. Прошли после болезни дни, недели, и постепенно вернулись силы и энергия. Конечно, здесь влиял и могущественный стимул: сознание своего высокого долга. Ведь для каждого из нас любой пациент не был безликим «больным». Мы отлично сознавали, всем нутром чувствовали, что каждый раз имеем дело с определенным, прекрасно известным нам человеком, рабочим или служащим нашего узла, что в углу его комнаты сидит, глотая слезы, тоже хорошо знакомая нам его жена... Когда мы осматривали мятущуюся в жару женщину, мы видели, как за каждым нашим движением следят расширенные от ужаса глаза ее детей. От этих глаз никуда нельзя было уйти. Нужно было, не надеясь ни на кого, делать все возможное, чтобы спасти жизнь уповающего на нашу помощь больного.
С гордостью за своих старых, теперь уже покойных, товарищей по работе могy сказать, что все мы были полны сознанием этой великой ответственности. Ни разу не приходилось слышать в нашем маленьком коллективе, чтобы кто-то жаловался на перегрузку, усталость и т. п. Никогда также не приходилось наблюдать формального отношения к делу. Мы посещали больных не. только по вызовам. Особенно тяжелых пациентов навещали и без всяких вызовов, при необходимости по нескольку раз в день, в нужных случаях консультируясь друг с другом. Нельзя забывать, что тогда приходилась выполнять самим и все назначения—банки, клизмы, инъекции, очищать рот у сыпнотифозных больных и пр. В те времена редко в какой рабочей семье можно было найти термометр, кружку для клизмы, подкладное судно. По мере эскалации сыпного тифа шло и заметное нарастание тяжести его течения. Все чаще приходилось наблюдать катастрофические формы сердечно-сосудистой недостаточности. Как часто, в сознании своей беспомощности, прощупывали мы тогда скачущий («как овечий хвост», по определению одной медсестры) пульс. Заметно участились и нервные явления, выступающие в разгар болезни. В стационаре мы имели несколько случаев, когда больные в состоянии сильного бредового возбуждения разбивали, пытаясь выскочить на улицу, стекла в оконных рамах.