Все чаще стали встречаться и тяжелые осложнения болезни: воспаления легких, серозные и гнойные плевриты, паротиты, поражения реберных хрящей и т. п. Рост гнойно-хирургических осложнений заставил нас организовать в стационаре небольшую операционную. В ней приходилось оперировать и довольно многочисленные случаи тяжелых травм, жертвами которых являлись главным образом мешочники. Цепляясь за ступеньки вагонов, забираясь на их крыши, площадки и буфера, они нередко оказывались под колесами.
Следует отметить, что помимо сыпняка в эти годы получили распространение и другие инфекционные заболевания. В разгар лета 1919 года в нашу больницу разновременно поступило несколько больных из числа проезжих мешочников с совершенно определенными клиническими признаками холеры. В том же году очень встревожило нас неожиданное появление в ближайших селах оспы. Мы были вынуждены для этих больных выделить в стационаре изолированную палату, через которую прошло, как хорошо помню, восемь человек. Случаи были очень тяжелые: у двух больных наблюдалась сливная форма так называемой черной оспы. Оба они закончились смертью.
К нашему счастью, в то же время каким-то чудом нам удалось достать довольно большое количество оспенного детрита, притом весьма хорошего качества. Это дало возможность организовать массовую вакцинацию населения. Она оказалась высокоэффективной; и мы, медработники, долго ходили после прививок с очень болезненными и зудящими пустулами. Видимо, у всех тогда был резко снижен иммунитет к любым инфекциям.
B 1920 и 1921 годах появились параллельно с сыпняком случаи брюшного и возвратного тифа. Брюшной тиф, как правило, протекал очень тяжело. Часто были осложнения, в первую очередь прободения кишечника довольно часто встречался и возвратный тиф: нередко он сочетался с сыпным, что значительно утяжеляло состояние больных.
Многообразие форм инфекционных заболеваний, с которыми нам приходилось иметь дело, создавало в ряде случаев определенные трудности диагностического характера. Поэтому, несмотря на всю нашу загруженность, пришлось налаживать своими силами проведение наиболее ходовых клинических анализов. Кстати у меня оказался старенький, но довольно хороший микроскол Цейса, приобретенный по дешевке еще в студенческие годы. Помнится, большую службу сослужила нам тогда диазореакция: при брюшном и возвратном тифах она всегда оказывалась отрицательной, при сыпняке — резко положительной.
Необычный рост количества больных и связанный с этим громадный расход медикаментов довольно быстро создали настоящий лекарственный голод. Естественно, что в первую очередь он коснулся наиболее употребляемых лекарств: сердечных (особенно камфарного масла), касторки, препаратов валерианы и пр. Мы были вынуждены вместо дефицитных лекарств подыскивать более или менее подходящие заменители из имевшихся в аптеке лекарственных залежей, а также заняться самозаготовками ромашки, дубовой коры, корня валерианы, которую обнаружили в расположенном вблизи поселка глубоком болотистом овраге. В аптечной кладовой оказались и какие-то старинные лекарства, которые даже по названиям не были известны никому из нас. Помогла древняя многотомная фармакология, сохранившаяся в частной аптеке (тогда еще не все аптеки были национализированы).
Очень много хлопот мы имели с приготовлением такого необходимого при сыпняке средства, как камфарное масло. Те полтора или два литра камфары на миндальном масле, которые у нас были, быстро исчерпались (в те годы ампулирование не было так распространено, как теперь). Временно пришлось прибегать к малоэффективной даче камфары в порошках. Но в конце концов мы стали готовить ее на подсолнечном масле. Пришлось мириться с теми плотными инфильтратами и нередко обширными флегмонами, которые возникали в результате инъекции такого препарата.
Значительные трудности были у нас и с изготовлением физиологического раствора для подкожных вливаний. В аптеке ощущалась постоянная нехватка дистиллированной воды: небольшой перегонный куб был, но часто недоставало топлива для его подогрева. Поэтому в зимнее время мы пользовались для изготовления физиологического раствора растаявшим чистым снегом; взамен вливаний делали микроклизмы из солевого раствора, приготовленного ,на обычной питьевой воде.
Для замены ваты, которой много требовалось при лечении обширных пролежней, гнойных плевритов (после резекции ребер) или вскрытых аппендикулярных абсцессов (тогда нам встречались только запущенные случаи), мы пользовались простерилизованными мешочками с опилками или измельченным торфом.
Здесь не место описывать затруднения и лишения бытового характера, которые приходилось испытывать и преодолевать всему населению, в том числе, конечно, и медработникам (недостаток топлива, перебои в освещении, полное отсутствие мануфактуры, обуви и т. п.). Следует вкратце упомянуть только о тех, которые так или иначе отражались на нашей медицинской работе.
Очень тягостным было полное отсутствие мыла. Если в больнице какой-то выход мы находили в крайне экономном использовании имевшегося у нас запаса зеленого мыла, то в домашних условиях положение было катастрофическим. По временам приходилось руки оттирать песком, белье стирать в щелоке (который мы употребляли и для обработки рук в перевязочной).
В связи с отсутствием спичек все население быстро переключилось на зажигалки, а некоторые наши товарищи придумали даже какие-то химические способы добывания огня. Временами и в больнице было очень плохо с освещением — выручали самодельные плошки. Длительное время совсем не было писчей бумаги— откуда- . то появилась разнообразная макулатура. Всю документацию (рецепты, истории болезни, отчеты) мы еще долго писали на оборотной стороне разных бланков, накладных, торговых счетов.
Воскрешая в памяти грандиозную пандемию 1919— 1921 годов, невольно основное внимание приходится уделять лечению сыпнотифозных больных. Это вполне оправдано. Ведь о каких-либо широких, достаточно эффективных профилактических мероприятиях в условиях ожесточенной гражданской войны, постоянных «смен властей», разгула политического бандитизма (петлюровского, махновского и пр. толка), почти полного отрыва от вышестоящих инстанций здравоохранения не приходилось и мечтать. Это в первую очередь относится к борьбе с завшивленностью, этим главным источником заболеваемости.
Завшивленность населения была невероятной. Проходя в период громадного скопления мешочников по перрону христиновского вокзала, я неоднократно буквально чувствовал под ногами треск раздавливаемых вшей. В один из служебных приездов в Киев мне пришлось ехать трамваем по Бульварно-Кудряковской улице. Одновременно со мной в переполненный вагон влез какой-то старик в грязно-сером рваном пальто. Когда я пригляделся к нему ближе, то увидел, что пальто было черного цвета, а «серость» зависела от бесчисленных вшей, ползавших по нему. Поразительней всего, что никто из окружающих не обращал на это никакого внимания. Собственными глазами мне как-то пришлось видеть, как в переполненной теплушке четыре грязных завшивленных мешочника спокойно сидели на окоченевшем трупе своего умершего в пути спутника. Все мы, медработники, возвращаясь с работы, в обязательном порядке искали вшей на своем платье и, как правило, их обнаруживали.
Что мы могли противопоставить такому нашествию носителей сыпнотифозной инфекции в условиях нашего довольно крупного железнодорожного узла?