За отсутствием топлива бани работали очень плохо, мыла не было. Наличный арсенал дезинсекционных средств был трагически мизерен: по квартирам выздоравливающих или умерших больных ходил со своим ведром-пульверизатором наш фельдшер-дезинфектор Н. К. Дубовик и поливал что было возможно карболовым раствором. Он же, да и мы все, усердно рекомендовали почаще вываривать белье и постельные принадлежности. В нашей аптеке все желающие могли получить небольшие пакетики серой ртутной мази (пока она была) для ношения в виде ладанки на шее... Даже в больнице мы вынуждены были ограничиваться вывариванием и тщательным проглаживанием горячим утюгом личных вещей больных. Лишь в конце 1920 года нам удалось раздобыть брошенную какой-то воинской частью передвижную пароформалиновую камеру.
Только тогда, когда и в наших периферийных районах окончательно стабилизировалось положение и прочно утвердились советские порядки, началась настоящая, комплексная, широко организованная борьба с сыпным тифом.
На всех крупных железнодорожных узлах были организованы мощные санитарно-пропускные пункты, обеспечившие обязательную обработку всех проезжающих. В борьбу за санитарное благополучие стали включаться все более широкие слои населения. Мы, медработники, получили на вооружение новые по тому времени формы активной профилактической работы — массовые «дни» и «недели», поквартирные обходы с участием активистов для выявления завшивленных, показательные общественные «суды» над злостными нарушителями правил личной гигиены и пр. И результаты не заставили себя ждать: кривая заболеваемости стала быстро снижаться!
* * *
Вспоминая те далекие, наполненные лишениями, а для многих и горем дни, а также людей, которые все это переносили, невольно задаешь себе вопрос: почему дни эти не кажутся мрачными, безрадостными? Почему, наоборот, они воскресают в памяти овеянными каким-то духом бодрости, энергии, жизнеутверждения?
Ответ может быть только один. Потому, что описываемый период в жизни народа не был только временем трудностей и лишений. В значительно большей степени он был периодом борьбы с трудностями и лишениями. В тяжелых муках рождалось новое, лучшее. Это отлично чувствовали, хотя далеко не всегда отчетливо понимали, буквально все. И это давало силы переносить любые испытания.
5. Новогодний урок
К концу 1921 года гражданская война близилась к концу, постепенно начала налаживаться мирная трудовая жизнь. И в нашей небольшой дружеской компании возникла мысль организовать коллективную встречу нового, 1922 года в семье одного деповского инженера.
Собрались заранее, сидели за столом, разговаривали, шутили, закусывали. Предлагали и домашнее вино, наливку. Но мне почему-то пить не хотелось, что вызвало даже недовольство хозяйки.
Уже стрелка часов подходила к двенадцати, как неожиданно прибежал санитар: меня срочно вызывали к тяжелораненому. Я быстро оделся и поспешил в больницу. Раненый оказался в бессознательном состоянии. Доставившие его люди сообщили, что он работал сторожем сельской кооперативной лавки. Часа два назад на него напали какие-то бандиты и топором проломили череп.
При неверном свете самодельных светильников (электростанция тогда работала с большими перебоями) я приступил к осмотру раненого. Он оказался маленьким, худым, лохматым старичком, с заросшим до самых глаз лицом. В левой теменной области у него зияла большая рана, на дне которой торчали костные осколки и кусочки мозгового вещества.
Мы быстро приступили к операции. Я тщательно обработал рану, удалил осколки, убрал размозженную мозговую ткань, закрыл дефект твердой мозговой оболочки куском широкой фасции бедра и наглухо зашил кожу. Все прошло гладко, хорошо, и я не раз поздравлял себя с тем, что не выпил на встрече Нового года ни капли спиртного. Сверх ожидания больной быстро поправился и выписался из больницы.
Спустя две-три недели я как-то довольно поздно вечером вернулся с работы домой. Войдя в нашу большую слабоосвещенную кухню, я был поражен, увидев в ней целую толпу каких-то людей, главным образом детей. Впереди них стоял наш недавний тяжелый больной. Оказалось, что у этого «старичка» сравнительно еще молодая жена и восемь детей мал мала меньше.
Не успел я еще хорошо сориентироваться в обстановке, как услышал повелительный голос старика: «На колени!» И вся эта мелюзга опустилась на колени...
Я стоял потрясенный, со сжатым от волнения горлом. Чьи-то благодарные губы ловили мои руки, чьи-то маленькие ладони обнимали мои колени.
Вот она, лучшая награда, которую судьба иногда посылает врачу на его нелегком трудовом пути...
* * *
Вся эта сцена навсегда запечатлелась в моей памяти. И не только как трогательно-наивное выражение глубокой признательности больного за оказанную ему в тяжкой беде помощь, но и как постоянное напоминание о суровой ответственности врача.
Этот эпизод как-то особенно отчетливо показал, что за всеми нашими действиями у постели тяжелобольного всегда с тревогой и надеждой незримо следят и его семья, которой он так дорог и лужен, и коллектив, в котором он трудится, и все люди, среди которых он живет.
Перед всеми ними приходится врачу держать ответ!
Моральный кодекс строителя коммунизма
«Партия считает, что моральный кодекс строителя коммунизма включает такие нравственные принципы:
— преданность делу коммунизма, любовь к социалистической Родине, к странам социализма;
— добросовестный труд на благо общества: кто не работает, тот не ест;
— забота каждого о сохранении и умножении общественного достояния;
— высокое сознание общественного долга, нетерпимость к нарушениям общественных интересов;
— коллективизм и товарищеская взаимопомощь: каждый за всех, все за одного;
— гуманные отношения и взаимное уважение между людьми: человек человеку — друг, товарищ и брат;
— честность и правдивость, нравственная чистота, простота и скромность в общественной и личной жизни;
— взаимное уважение в семье, забота о воспитании детей;
— непримиримость к несправедливости, тунеядству, нечестности, карьеризму, стяжательству;
— дружба и братство всех народов СССР, нетерпимость к национальной и расовой неприязни;
— непримиримость к врагам коммунизма, дела мира и свободы народов;
— братская солидарность с трудящимися всех стран, со всеми народами».
Из Программы Коммунистической партии Советского Союза
Присяга врача советского союза
Получая высокое звание врача и приступая к врачебной деятельности, я торжественно клянусь:
все знания и силы посвятить охране и улучшению здоровья человека, лечению и предупреждению заболеваний, добросовестно трудиться там, где этого требуют интересы общества;
быть всегда готовым оказать медицинскую помощь, внимательно и заботливо относиться к больному, хранить врачебную тайну;
постоянно совершенствовать свои медицинские познания и врачебное мастерство, способствовать своим трудом развитию медицинской науки и практики;
обращаться, если этого требуют интересы больного, за советом к товарищам по профессии и самому никогда не отказывать им в совете и помощи;
беречь и развивать благородные традиции отечественной медицины, во всех своих действиях руководствоваться принципами коммунистической морали, всегда помнить о высоком призвании советского врача, об ответственности перед народом и Советским государством.
Верность этой присяге клянусь пронести через всю свою жизнь.
Утверждена Указом Президиума
Верховного Совета СССР
№ 1364—VIII от 26 марта 1971 г.
Клятва гиппократа
Гиппократ
«Клянусь Аполлоном врачом, Асклепием, Гигией и Панакеей и всеми богами и богинями, беря их в свидетели, исполнять честно, соответственно моим силам и моему разумению, следующую присягу и письменное обязательство: считать научившего меня врачебному искусству наравне с родителями, делиться с ним своими достатками и в случае надобности помогать ему в его нуждах; его потомство считать своими братьями, и это искусство, если они захотят его изучать, преподавать им безвозмездно и без всякого договора; наставления, устные уроки и все остальное в учении сообщать своим сыновьям, сыновьям своего учителя и ученикам, связанным обязательством и клятвой по закону медицинскому, но никому другому. Я направлю режим больных к их выгоде сообразно с моими силами и моим разумением, воздерживаясь от причинения всякого вреда и несправедливости. Я не дам никому просимого у меня смертельного средства и не покажу пути для подобного замысла; точно так же я не вручу никакой женщине абортивного пессария. Чисто и непорочно буду я проводить свою жизнь и свое искусство. Я ни в коем случае не буду делать сечения у страдающих каменной болезнью, предоставив это людям, занимающимся этим делом. В какой бы дом я ни вошел, я войду туда для пользы больного, будучи далек от всего намеренного, неправедного и пагубного, особенно от любовных дел с женщинами и мужчинами, свободными и рабами.