Вот несчастье людей разумных, которому дураки вовсе не причастны: трудность, с которою они выражаются. Разум их есть шестое чувство, которого они вотще стараются истолковать все действия; обманутые видом человеческим, невероятные делают они усилия для предания им своих мыслей; ежели бы еще по опытам они не видали в большой части людей одних-только их изображений, или так сказать скелетов, то бы целую жизнь проводили они в мучениях Данаид.
Утомленный наружными предметами ежели умный человек захочет обратиться на самого себя; то представление того, в чем он чувствует недостаток, не перестает возмущать его наслаждения тем, чем уже он обладает — и он никогда не доволен.
Дурак право не знаком с такими заботами: ежели он войдет в самого себя, то конечно найдет внутри хозяина благосклонного которой уважит и почтет его, — хозяина приветливого, ласкового и готового осыпать его тысячью вежливостями.
Совершенство для просвещенного человека кажется горою неприступной, которой вершина теряется в облаках: дуракам оно кажется совершенным кругом, которой не перестает обращаться около своей оси, и каждый из них, считая себя на верху оного, воображает ходить по головам себе подобных.
Спокойствия дурака ничто в свете возмутить не в состоянии. Он не знает ни зависти, ни ревности. Полагает свою славу ни в чем; и везде для нее находит довольно места.
Ежели Дамона в тридцать лет пожалуют советником; попризавившись, поставивши букольки, он поспешает в суд — и уже судит!
Когда подумаешь о почтении, которым ему обязаны все, то прическа и одежда его примут совсем другой вид, он оденется повеличественнее и поважнее; а сколько труда будет стоить бедняку поддержать эту важность? — Испортится букля у его товарища, упадет ребенок, обожжет бабочка крылья, все возбудит в нем мысль о его перед ними преимуществе и приведет его в забавный смех: заговорит? Ну тут степенность его подвергнется новой опасности, он не может сказать: я, мой или меня, без того, чтоб представление такой милой собственности, не расщекотало приятно его чувств; сжавшиеся черты на лице против воли его расширятся, и все уступит очарованиям удовольствия.
Взгляните на двух дураков разговаривающих между собою; не слушая друг друга беспрестанно хохочут; между тем как один повествует, другой в приятных мечтах зевает, размышляет о том, что он сказал и что еще скажет; расставаясь обещают опять скоро свидеться, повеселить один другого, и каждый из обоих чистосердечно уверен в том, что он-то и позабавил своего приятеля.
Разумный человек весьма часто, но с робкою доверенностью рассуждает о тонких и остроумных материях; нежность в его вкусе делает его затруднительным; он желал бы сам удивляться; ему известны все изгибы самолюбия; заметил, что большая часть людей находит более ума в том, кто по скромности более его скрывает, и оставив своим почитателям славу такого открытия, он наслаждается успехом.
Дурак не заботится такими пустыми осторожностями, он сообщает свои мысли с полной доверенностью; а когда случится ему рассуждать о чем нибудь общем, то не скрывая повествует о том во все горло; принявши вид скромности, сияя весь славою, озирается он, переносясь на несколько шагов от самого себя, и опять приближается, с тем, чтоб исподтишка послушать своих затейливых выражений. В таком приятном занятии, упоенный сладостью, гордится он воздаваемыми самим себе почестями.
Наконец, возьмите влюбленного умного человека, он никогда не доволен; тонкость его видов есть преграда его благополучию; одно слово, малейший взгляд, каждое движение голоса его любовницы, тысяча не приметных другим оттенков, смущают дух и рушат его надежды; наслаждаясь уже нежнейшею любовью, он не перестает слушать своего рассудка, терзается незначущими и мелочными подробностями, сомневается, его ли или самого себя в нем любят; для этой одной причины страшится быть любимым; входит в подробности и лишает сердце свое любовных утешений.
Дурак, не будучи сам любим, во всей полноте наслаждается ими; он думает, что также легко пленить ему собою женщину, как и самого себя; едва ли кто приметит его, как он уже начинает воображать, что он-то и обращает на себя внимание целого света: правда, его нельзя не любит; он любезен; а он считает себя любезным потому, что дурак — на этом-то непоколеблемом основании построено его благополучие. Да на что далее! — Дурак всегда был счастливым любовником; женатый дурак всегда наслаждался да и наслаждается душевным спокойствием; а как все в свете обращается ему к лучшему; то когда случится, (что и весьма часто случается) быть ему и с рогами, то и тогда он не переменит своего блаженного состояния, которому завидуют счастливейшие любовники. По утру на рассвете видит он выходящего из спальной жены его постороннего человека; приметив его крадется он исподтишка, бежит к ней, отпирает шкатулку, пересчитывает каменья и расстилается от смеху,что вор их не похитил.