Я восстал: меня нельзя было убедить в том, что человек, который способен на такую глупость, как взрыв статуи, окажется в состоянии понимать мысли, выраженные не столь громко. И тут же я стал реакционером и гиеной-капиталистом — должен признаться, не без облегчения.
Было даже приятно снова уехать — на этот раз в Австралию, по приглашению Фреда Циннеманна. Увы, я был рад уехать куда и к кому угодно, что обижало детей, но, конечно, об этом я узнал позднее. Мы, дурни, вечно считаем, что надо сохранять брак ради детей, однако дети первыми чувствуют неискренность и показную гармонию умирающего брака. Они жаждут большей честности, чем им готовы дать взрослые.
Я считал, что, уезжая, устраняю причину ссор, но это оказалось неверным. Я просто зарывал голову в далеких песках, вместо того, чтобы удовлетвориться песочницей у дома.
Дальше Австралии от семейных неурядиц убежать трудно, а интенсивная сельская жизнь, которой нас подвергли на съемках фильма «Бродяги», напоминала службу в «Иностранном легионе». Фред Циннеманн, режиссер, человек бескомпромиссный. Он не приступает к действию, пока абсолютно не убедится, что не предает творческий дух поспешными суждениями. В результате этого он крайне медленно приходит к окончательным выводам. Он проявляет властность, редкую для режиссеров, потому что сам вместе с вами следует указаниям оракула, спрятанного в глубинах его сознания. Возможно, Фредди — гений, но он не доверяет этому слову, отрицает его существование. Он раньше играл на скрипке, и единственный композитор, который ему не надоедал, — это Бах. Кроссворды для него — пустое времяпрепровождение. Битвы существуют для него, чтобы их можно было выиграть, и их нет смысла выигрывать, если они легки.
Он австриец, еврей, но подход у него немецкий, в лучшем смысле этого слова. Ему не свойственны тонкая изощренность австрийцев или непредсказуемый экстремизм евреев-интеллектуалов, не страдает он и демонстративным чувством собственного превосходства: он робок, восприимчив и немногословен. Неудивительно, что он превратил «Историю монахини» в один из самых сексуальных фильмов, в котором воздержание стало эротическим барометром, а безответное томление главных героев балансировало на грани непристойности. Когда Эдит Ивенс в роли благодушной и практичной матери-настоятельницы непринужденно вручает Одри Хепберн бич, спрятанный в бархатный мешочек, это стало одним из самых проникновенных эпизодов кинематографа, который обессиливает так, как это не смогла бы сделать механическая порнография.
Фредди сделал из «Бродяг» прекрасный фильм, немодный по теме и исполнению, вестерн без стрельбы, но где представлены реальные проблемы, не подслащенные и не подкрашенные. Роберт Митчем блестяще исполнил роль австралийца, а Дебора Керр проявляла электризующую женственность, более утонченную в том, что оставалось недосказанным, чем в том, что говорилось.
Однажды на репетиции я читал свою роль с прилипшей к губе сигаретой; в то время я еще курил. Внезапно Фредда вырвал у меня сигарету изо рта, разодрав губу до крови.
— Вы не можете из-за нее сосредоточиться! — гневно крикнул он, отшвыривая ее прочь.
Я поднял сигарету, стряхнул с нее пыль и вернул в рот.
— Это неправда, — сказал я. — Это вы не можете из-за нее сосредоточиться. Тогда почему было не попросить, чтобы я ее погасил?
Ой покраснел. Я секунду молчал, а потом погасил сигарету со словами:
— Конечно, Фредди.
Это было единственной нашей стычкой, и назвать ее серьезной никак нельзя. Однако она очень хорошо характеризует, на каком уровне серьезности расцветал его талант. В работе с ним всегда ощущался элемент школярства, хорошо или плохо выполненного домашнего задания, элемент хорошей или плохой оценки в конце четверти.
Все это время я продолжал усердно трудиться над моим первым романом. «Неудачник» вышел в 1961 году, не вызвав ни восторгов, ни отвращения. Это было авантюрное расследование духа нацизма, основанное на моих личных встречах с его несчастными приверженцами. Пара положительных отзывов в Англии показала мне, что книгу будут лучше понимать в Европе, нежели в Америке, хотя по выходе этого романа в самой Германии его охарактеризовали как «Sehr Bitter» — очень горький. Это меня удивило, хотя, наверное, удивляться тут было нечему.