— Нет, — отозвалась она, — ты же отправил его в Аргентину за мясом, разве забыл?
— А, да, — проворчал он. — Тогда кто же это был?
— По-моему, кто-то на П, — подсказала Флоренс.
— Точно! — радостно вскричал он. —Джордж Гиббонс, вот кто это был!
Его голос снова стал серьезным.
— Они оказались как те два сапога, что пара, — продолжил он, — и когда они уже были готовы передать свои результаты наверх, Дена... канозов исчезает... и больше не появляется.
Он стиснул зубы, вспоминая происшедшее, но быстро успокоился.
— Ну вот, когда я в следующий раз встречаюсь с Молотовым в... в...
Память снова на мгновение ему изменила.
— В Америке? — подсказала Флоренс.
— В Америке, — подтвердил Эрни. Я ему говорю: «Послушайте, Молотов, не знаю я, куда делся ваш молодой человек, и признаю, что это не мое дело. Но просто из вежливости, когда у нас в следующий раз будут переговоры, окажите мне любезность, предупредите .заранее, если ваш молодой человек будет исчезать раньше времени. Тогда я не стану направлять к нему одного из моих лучших сотрудников...»
Бевин помнил множество старых популярных песенок и каждый раз, когда ему становилось скучно, где бы он ни находился — в Бристоле, частном лондонском особняке, в Белом доме или в Кремле, — он начинал их напевать. У них с Флосс была на них идеальная память. Наверное, такие выходки ужасно озадачивали Сталина.
Дж.Б.Пристли был во многом похож на Бевина. Расскажу о нем одну историю, настолько невероятную, что она не может не быть правдивой.
— Мистер Пристли, — спросил подобострастный журналист, — мы проводим опрос для нашего издания. Что бы вы сделали, если бы у вас был миллион?
— У меня есть миллион, — ответил Пристли и ушел.
Женщины тоже оказали на меня огромное влияние, но в чем оно проявлялось, мне трудно сказать. Оставив в стороне тех, кого я уже упоминал, как Эдит Ивенс, и тех, кто должны были бы упоминаться постоянно, как Сибил Торндайк, мне хочется вспомнить Муру Будберг. Она оставила себе фамилию одного из мужей, хотя была замужем и за графом Бенкендорфом. А еще она была возлюбленной и музой Максима Горького, Герберта Уэллса и Роберта Брюса Локхарта, автора «Воспоминаний британского агента». Крупная женщина, удивительно похожая на Петра Великого и родившаяся, как это ни странно, в Полтаве, месте великой его победы над шведами, она прожила долгую жизнь на краю литературы: переводила, давала советы, консультировала кинофильмы—но сверх того, она оказывала огромное, хотя и не поддающееся определению, воздействие на всех, кто с ней сталкивался.
Она была потрясающе оригинальна. Приехав к нам в Рим погостить, она за завтраком между прочим сказала:
— В этом доме вам следует опасаться воров.
— Почему? — испуганно спросили мы.
Нам пришлось дожидаться, пока будет пережевана и проглочена гренка с апельсиновым джемом — только после этого мы получили ответ.
— Потому что рано утром я увидела, как в окно за моей сумкой тянется рука.
— И что вы сделали? — спросили мы, окончательно перепугавшись.
Гренка с джемом опять интересовала ее сильнее, чем наш вопрос.
— Руку можно было достать моей палкой. Надеюсь, я не сломала бедняге запястье.
Во время войны в результате обстоятельств, столь же эксцентричных, как и она сама, она оказалась перед захлопнувшейся парадной дверью своей лондонской квартиры совершенно голой. Вместо того чтобы сделать то, что сделали бы большинство женщин — потерять голову и стараться прикрыть стыд, Мура надела себе на голову пожарное ведро и вышла на улицу за подмогой.
В Москве я видел, как она попросила полицейского поймать ей такси. Он ответил, что он милиционер, а не швейцар. Она сказала, что в прежние времена полицейскому не надо было объяснять, что он не швейцар, чтобы поймать такси старой даме. Дело кончилось тем, что бедняга принялся отчаянно свистеть и махать рукой всем проезжающим автомобилям в надежде избавиться от этой величественной особы.
Несмотря на свою долгую связь с Максимом Горьким, она была очень дружна с его вдовой, и они часто сидели в креслах-качалках на веранде подмосковной дачи, предаваясь воспоминаниям о предмете своего обожания.
Мура была для меня воплощением твердости русского характера. Это утешает и поддерживает меня, несмотря на то, что я создал свою собственную нацию.
Пусть я рос, принимая британское мышление, а затем сталкивался со стильностью французов, непринужденностью американцев и особенностями многих других народов. Но рядом с Мурой я ощущал себя глубоко и безмятежно русским. Это было и остается чувством, без которого мне порой просто невозможно было бы жить. Сейчас, когда Муры не стало, мне помогает память о ней. Но я ощущаю свою русскость, встречаясь с русскими, пусть мое знание их языка оставляет желать много лучшего.