20
В феврале 1975 года умерла мама. Когда отца кремировали, ей эта процедура внушала глубокий ужас. Но в посмертном письме она попросила, чтобы ее тоже кремировали. Их прах захоронен на деревенском кладбище при церкви в Истличе, в Глостершире. Отец в забытьи говорил по-французски, мама — по-русски.
Как странно работает подсознание! Маме не слишком нравилось все русское. Родившись в России иностранкой, она всегда тянулась к европейским средствам и способам выражения — но вот в свои последние часы говорила почти исключительно по-русски. Она реагировала на Моцарта, музыку которого ловил маленький транзисторный приемник, и выражение ее лица менялось в зависимости от оттенков мелодии. Никакой грусти в ней не ощущалось. Смерть была частью процесса почти столь же древнего, как и сама жизнь, и между нами было нечто вроде спокойного согласия. Казалось, она настолько счастлива, насколько это вообще возможно при ужасном дискомфорте умирания.
Она много тревожилась за меня, но молча, и я узнал об этом только косвенным образом. Мама была полной противоположностью требовательного и навязчивого родителя. Хотя она и обращалась со мной, как с человеком, который был несколько моложе, чем на самом деле, она хотела иметь сына-мужчину, а не мальчика. Она следила за моей карьерой то с одобрением, то с досадой, то с облегчением. Ее критика могла быть, суровой, но оставалась неизменно вежливой и доброй. Ей слишком хорошо было известно, как трудно творить, так что она неспособна была обидеть кого-то небрежным осуждением или засыпать чрезмерными похвалами. Если у нее и был недостаток, то это привычка слишком громко смеяться над моими шутками и еще громче — над своими собственными.
Примерно в то же время окончательно распался мой второй брак. Если вы помните, мой первый развод состоялся в Лондоне, под сенью Льва и Единорога, в атмосфере благочиния. Другими словами, обстановка была та же, в которой сто пятьдесят лет назад приговаривали к смертной казни укравшего кошелек. Бедняжке Изольде, которой так хотелось поскорее выйти замуж, пришлось сидеть в жалком гостиничном номере и играть в карты со взятым внаем джентльменом, терпеливо дожидаясь, чтобы в назначенный час туда ворвался детектив и застал их в «компрометирующих» обстоятельствах. После этого надо было выждать шесть недель, после чего суд вынес решение об условно-окончательном разводе, и тогда следовало слушание, в ходе которого королевскому проктору полагалось удостовериться, что в данном деле не было ни намека на сговор. Ах, божественное лицемерие! Как стильно в те дни люди публично стирали свое грязное белье!
Теперь белье уже не стирают — только отмывают деньги. Мой второй развод наглядно это продемонстрировал.
Швейцарские адвокаты посоветовали мне пойти на «Divorce a l’Aimable» — развод по доброму согласию. Он представляет собой просто частный контракт сторон, так что судье не приходится признавать кого-то виновным. Ему остается только зарегистрировать наличие такого соглашения и, спустя какое-то время, объявить развод совершившимся.
На первый взгляд, может показаться, что это — идеальный способ, с помощью которого двое цивилизованных людей могут расстаться.
За свою свободу я должен был заплатить полмиллиона долларов. Мне дали три года, в течение которых я мог это сделать, но это казалось мне невозможным при существовавшем тогда курсе: 4,2 швейцарских франка за доллар.
Адвокаты напомнили мне, что я владею участком земли, который можно продать примерно за эту сумму какому-нибудь бывшему главе государства, отправленному в изгнание, или арабскому аристократу, желающему обеспечить себе будущее. В результате я почти не почувствую финансового бремени развода. Предполагалось, что дети останутся со мной, так что я получал не только свободу, но и возможность сохранить свое столь нужное и радостное бремя отцовства. Я подписал соглашение.
Чуть ли не сразу же после этого в Швейцарии был принят новый закон, запрещавший продажу земли иностранцам. Принимая во внимание небольшой размер этой страны и масштабы иностранных инвестиций, я легко мог понять необходимость такого закона, но я никак не ожидал того, что окажусь одной из первых его жертв. Теперь я не мог избавиться от своего обширного участка, который к тому же чуть не оказался в районе намеченной «зеленой зоны» или заповедника. Мой громадный долг не уменьшался.