Я не хочу пускаться в сравнения. В молодости я был способен страдать от любви. Я мог разрыдаться по причине, которая задним числом кажется мне просто пустячной, но в то время она такой не была. Именно поэтому я стараюсь не относиться к юным свысока. Пусть с годами я приобрел некий опыт, но он достался мне не даром. Я только смутно помню, каково это — быть молодым. Но я все-таки помню, что быть молодым очень трудно, настолько трудно, что заслуживает глубочайшего уважения. Я любил своих жен так, как мог в тот момент, просто сейчас я стал старше и мое чувство к моей третьей жене, Элен, с годами созревает, словно хорошее вино.
Как можно описать эту зрелую любовь? Например, вы просыпаетесь ночью и, когда глаза начинают привыкать к темноте, постепенно различаете любимые черты, отражающие такую же сосредоточенность, с какой спят младенцы. Если эта картина вызывает у вас непривычно теплую улыбку, то можно не сомневаться: вы смотрите на женщину,.которую любите. Как приятно наблюдать за ней, когда она об этом не подозревает — когда она чем-то занята на людях или погружена в свои мысли, зачиталась интересной книгой, красится •перед зеркалом или просто спит! А еще у нее есть чувство юмора, которое позволяет ей увидеть неприятности в их реальной перспективе и сохранять чувство меры в счастье.
Я не стану утверждать, что нашел идеальную женщину. Идеальная женщина безлика. Элен являет собой гармонию очаровательных недостатков, и я уверен, что ни об одном человеке нельзя сказать ничего более лестного. Я только надеюсь, что мои собственные недостатки кажутся ей хотя бы вполовину столь же милыми. Как легко отдавать, когда кто-то готов взять, как легко брать, когда есть кто-то, кто может отдать так много! Она превратила меня в того человека, которым я когда-то втайне, в глубине души мечтал стать. Она пришла мне на помощь в поворотный момент на том утомительном, пугающем и великолепном пути самопознания, который мы называем жизнью. И я ей за это безгранично благодарен.
И на этой ноте я считаю возможным закончить свой рассказ. Благодаря этой-книге я лучше узнал себя и разобрался в прошлом. Однако гораздо больше меня сейчас интересует будущее, которое вызывает у меня жадное, лихорадочное любопытство. В него устремлен мой беспокойный дух и чересчур солидная плоть.
Надя Бенуа-Устинова.
Клоп и семья Устиновых
(Сокращенный перевод первой части воспоминаний)
Никому не дано выбирать себе родителей, но если бы мне был дан выбор, я без раздумья схватил бы эту пару.
Несчастлив тот ребенок, чьи родители умерли прежде, чем он сумел понять, какими они были, а не какими казались. Мне повезло. И сколько бы я ни опасался последствий этой книги, написанной с любовью, но вызывающей на размышления,— все равно я считаю, что мне повезло.
«Бедный человек,— размышляла моя матушка через несколько минут после моего рождения.— Что я наделала! Выпустила тебя в этот страшный, жестокий мир! Простишь ли ты меня когда-либо за это?»
Мне не только не за что ее прощать,— я не знал бы, что делать без нее... без них обоих.
Когда в 1957 году мы поселились на пенсионное житье в сельской местности, я надеялась, что Клоп засядет за мемуары. Я считала, что занятия такого рода дадут пищу его уму и поддержат в нем жизнь. Но по всей вероятности, он уже чувствовал себя не очень хорошо. Не мог сосредоточиться, то и дело находил предлоги, чтобы не писать. Я в шутку грозила, что сама засяду за мемуары, если он так ничего и не напишет. Но даже эта угроза не помогала. Он возражал, что не может писать о волнующих событиях, ну а остальное... кому, черт побери, интересно о нем читать?
Он человек незаметный. Клоп часто повторял это, а я лишь смеялась, так как во многих отношениях он производил обратное впечатление. И вот теперь, к сожалению, мне предстоит выполнить угрозу. Клоп написал бы эти мемуары куда лучше. Но надеюсь, что сумею нарисовать верный его портрет и воздать ему должное. Не могу сказать, что это будет легко. Его умонастроения резко и неожиданно менялись, а реакции и идеи были далеко не ординарны, хотя по многим вопросам он держался условностей и традиций. Клоп был во многом олицетворением парадоксальности, хотя считал себя простейшим из людей.
Однако друзья были о нем совсем другого мнения. Они считали, что у него чрезвычайно занимательный, и оригинальный склад ума, что он человек широкой души, гостеприимный хозяин и великий рассказчик.