И тем не менее в доме царил патриархальный уклад. Платон Григорьевич был бесспорным главой семьи, что в известной мере объяснялось его возрастом: ведь он вполне мог быть отцом своей жены и дедом своих детей. Кроме того это был весьма эксцентричный человек, оригинал из оригиналов. И в то же время это был человек суровый, замкнутый, внушавший уважение и одновременно страх.
Жил он сообразно своим интересам: читал, постигал новое в науках, приумножал свою археологическую коллекцию и играл на рояле — иногда целые оперы.
Утром за завтраком он обычно сидел во главе стола с газетой в одной руке и с вязальной спицей в другой. Спицей он водил по строчкам, когда читал что-либо семейству.
Занимался он этим чрезвычайно добросовестно и методично. Прочтет, остановится и объяснит отрывок, слишком трудный для восприятия детей.
— Отец никогда не смеялся, — рассказывал мне Клоп. — Бывало я сострю, он только скривится, что-то буркнет и отведет глаза. Но когда он читал нам «Мертвые души» Гоголя, то смеялся от души, так что даже слезы текли по щекам, и ему приходилось то и дело вытирать глаза.
Разговаривая наедине с Клопом, даже когда тот был совсем маленьким, Платон держался с сыном на равных и говорил ему то, чего взрослые обычно не говорят детям. Например, когда Клопу было всего четыре года, отец вполне серьезно посоветовал ему выбрать себе в жены итальянку, потому что, сказал он, итальянки славятся страстностью. Не думаю, чтобы Клоп в ту пору, это понял, но совет отца застрял у него в голове и он на всю жизнь его запомнил. И тем не менее, когда пришло время, женился на русской. Правда, у этой русской бабушка была итальянка!
Отец его был совершенно удивительным человеком. Например, в путешествии никогда ничего не ел и не пил, сколько бы оно ни длилось. Всю дорогу сидел прямо и неподвижно.
Он вообще очень мало ел и далеко не все. Пил теплое молоко большими кружками, ел плитки шоколада и французские батоны. Не прикасался к мясу, но любил мозги, со шпинатом.
В очень жаркую погоду он любил выпивать большие стаканы выжатого лимона с сахаром, а когда болел инфлуэнцией, как называли тогда грипп, ложился в постель и выпивал целую бутылку шампанского прямо из горлышка. Лицо его начинало пылать. Он накрывался медвежьей шкурой и потел. Никаких лекарств при этом не принимал.
Клоп любил рассказывать мне об отце все, что помнил. И в голосе его при этом всегда звучало удивление. Платон оставался загадкой для своего сына. Даже внешний вид его вызывал недоумение — начиная с широкополой шляпы «борсолино», он всегда был весь в белом, с головы до ног.
Подобная одежда была к месту в Яффе, но когда он зимой поехал в таком виде в Англию, Клоп чувствовал себя рядом с ним весьма неуютно, даже стыдился отца. Потребовалось немало уговоров, чтобы убедить Платона одеваться менее эксцентрично. Но все равно он оставался заметной фигурой, ибо ходил, как в юности, с длинными седыми волосами и еще более длинной шелковистой седой бородой, закрывавшей всю грудь. Пророк да и только.
Он был маленький, широкоплечий, держался очень прямо, с военной выправкой, и голос у него был громкий и пронзительный — как у сержанта. Это Клопу не нравилось. Думается, поэтому в более взрослом возрасте у Клопа появилась неприязнь ко всему показному или необычному во внешнем виде и манерах, а также нескрываемое отвращение к громким резким голосам.
Помимо всего прочего, отец его презирал деньги и был очень привередлив в отношении мелочи, которую старательно мыл щеткой с мылом, прежде чем взять в руки.
Платон исповедовал полнейшую честность и ни при каких условиях не стал бы лгать, даже чтобы смягчить истину из желания сделать ее менее жестокой. В качестве примера Клоп рассказал мне следующее. Одна дама привела как-то с собой маленького сынишку показать Магдалене. Платон посмотрел на мальчика и своим безапелляционным, категорическим тоном заявил: «У этого мальчика вместо мозгов вода в голове». И вышел из комнаты.
Клопа озадачивало также, что отец нимало не заботился о благопристойности. Исповедовал высокие моральные принципы и был крайне щепетилен, но запросто разгуливал голышом по пляжу, когда они устраивали пикник или купались в море под Яффой. Он был напрочь лишен стеснительности и не думал о том, какое производит впечатление.
Я полагаю, это не интересовало Платона Григорьевича — большинство людей для него просто не существовало. Когда его жена принимала гостей, он запирался у себя и появлялся лишь после их ухода. А любил общаться только с бенедектинскими монахами и людьми вроде них, подолгу беседуя на любимые темы.