Это был единственный волнующий и потому запомнившийся случай за время пребывания Клопа в Дюссельдорфе, если це считать его блестящего окончания школы. Как лучший ученик, он должен был выступить с докладом на французском языке о жизни и творчестве Жан-Жака Руссо. Доклад был рассчитан на два часа. Клоп выучил его наизусть и произнес без запинки. Клоп не раз говорил мне, что никогда потом не отличался такими способностями, как в дюссельдорфской школе.
За время обучения в Дюссельдорфе Клоп несколько раз ездил в Яффу на каникулы — он рассказывал мне, как флиртовал на корабле с гречанками, аргентинками и другими «прелестницами», как восхищался необычайной красотой ливанок, которых встречал во время своих путешествий.
С восемнадцати и до двадцати лет Клоп учился в Гренобльском университете, а до этого — в Швейцарии, в Ивердоне, где изучал французский. Он мало рассказывал мне о самих занятиях — по обыкновению его интересовали главным образом девушки.
К примеру, в Ивердоне он с товарищами ходил в кафе, которое любили посещать прелестницы из пансиона для молодых девиц, приходившие полакомиться пирожными. Клопу приглянулась одна девица с рыжей косой и прелестным цветом лица, и он влюбился в нее. Он, казалось, тоже ей нравился. Они не разговаривали — лишь переглядывались да улыбались.
Клопу надоело такое молчаливое ухаживание, и, набравшись храбрости, он написал девице записку и передал через официанта. Это был для него очень волнующий момент: ведь он видел, как она читала записку и как улыбнулась в ответ. Затем принялась ему писать, и вскоре между ними завязалась оживленная переписка. Так продолжалось несколько недель. Затем наступил день, когда Клоп заметил, что девица чем-то крайне взволнована, и когда официантка принесла ему записочки, понял, в чем дело. Девица писала, что заболела ее мать и она утром улетает из Швейцарии к себе в Шотландию. Она пригласила Клопа зайти к ней вечером в пансион, чтобы попрощаться, и описала, как ее найти. Он, конечно, согласился.
Вечером он припарадился, надел свой лучший костюм, с головы до ног опрыскал себя духами и, преисполненный радужных надежд, отправился в пансион.
Подойдя к пансиону, а он никогда прежде там не бывал, Клоп в раздумье остановился, увидев препятствие на пути к любимой: сад был окружен высокой стеной. Однако Клоп был молод, ловок, предприимчив. В мгновение ока он взобрался на стену, но — о ужас! — она была покрыта толстым слоем битого стекла в назидание грабителям и молодым Казановам. Клоп еще не успел осознать всей опасности, как брюки его уже были порваны, а кожа изрезана и кровоточила. В темноте урон не был виден, а пыл у Клопа не погас. Он спрыгнул в сад и попал прямо в объятия девицы. И они прильнули друг к другу страстным поцелуем.
Они провели в страстных прощаниях целых два часа. Затем она тихонько выпустила его через калитку — через нее же он должен был и войти! И Клоп вернулся домой весь в крови, изодранный и вымазанный.
Лет двадцать пять спустя, став журналистом, он присутствовал на официальном обеде в Лондоне, в Гилдхолле. Среди сидевших за столом его внимание приковал к себе очень красивый, почтительного вида джентльмен, и Клоп спросил соседа, кто это. И услышал шотландскую фамилию предмета своей любви в Ивердоне. Рядом сидела немолодая, но все еще прелестная женщина, и ему сказали, что это дочь пожилого господина. Дочь была незамужем; после смерти матери она всецело посвятила себя отцу и всюду сопровождала его. Сомнений быть не могло — это была она! Клоп не подошел к ней и не заговорил. Он всегда боялся встречаться с людьми после большого перерыва. В данном случае это, пожалуй, объяснимо. Его подруга сильно постарела, и ему не хотелось при встрече, быть может невольно, дать ей почувствовать, как жестоко обошлось с ней время.
Вернувшись вечером домой, он рассказал мне о своей встрече. Она взволновала его и опечалила.
У Клопа было много таких случайных встреч. Он обладал хорошей памятью на лица и узнавал людей через много лет. Одну историю такого рода я хорошо помню.
Среди его соучеников был итальянский граф по имени Тино. Однажды, проходя по улице, Клоп увидел на террасе кафе Тино с красавицей блондинкой, явно англичанкой. Клоп помахал Тино жестом и мимикой дав понять, что считает его счастливчиком: надо же подцепить такую красотку. Помахал — и пошел дальше; этой девушки он больше не видел.
Лет двадцать или тридцать спустя Клоп заметил на коктейле в Лондоне прелестную блондинку. Она стояла у стола и накладывала себе на тарелку сандвичи. Клоп мгновенно вспомнил террасу, Тино и всю ситуацию. Перед ним явно была та самая молодая особа, которая вызвала у него такое восхищение.