Ругаев выбрал «Убигана», открыл флакон и щедро плеснул духами себе на руку. Затем потер руки одну о другую, как при мытье. Снова понюхал, сказал: «Хорошо!» и протянул руку Клопу.
— Ну вот, а теперь прощайте! — сказал он.— Приходите через несколько дней за пропуском. У меня наверняка будут к вам еще вопросы.
Клоп поблагодарил своего благодетеля и отправился домой, унося бесценный пакет.
В ожидании пропуска Клоп посетил Комиссариат по иностранным делам, возможно, это Ругаев направил его туда. Товарищу Ликскому, с которым Клопу пришлось иметь дело, он понравился еще больше, чем Ругаеву. Ликский дал Клопу дипломатическую продовольственную карточку, по которой можно было купить более разнообразные продукты и лучшего качества и билеты на балет и в оперу.
Таким образом, Клоп смог увидеть прекрасный Мариинский театр и насладиться балетом Глазунова «Раймонда» и оперой Чайковского «Евгений Онегин».
Ликский и Клоп вели долгие беседы, в ходе которых выяснилось, что Ликский занимался живописью, и он пригласил Клопа посмотреть его работы. Явившись по приглашению, Клоп с изумлением увидел полотна экспрессионистского толка, живые всплески ярких красок. Трудно было поверить, что Ликский мог породить такое буйство цветов — это был бледный пожилой мужчина, медлительный в движениях и изысканно вежливый. А судя по картинам, он был явно не реалист и далеко не традиционен.
В то время Клоп мало что понимал в живописи, и ему трудно было оценить работу Ликского, не обидев художника. Взгляд Клопа привлекло стоявшее на мольберте полотно. На нем было изображено сплетение человеческих конечностей, наводившее на мысль о борьбе. Указав на полотно, Клоп неуверенно спросил:
— Это Иаков борется с ангелом?
— Что вы! — ответил Ликский.— Это человек борется со своей судьбой.
«Ну конечно! — подумал Клоп.— И как я мог усмотреть тут религиозный сюжет?»
— A-а, понятно,— произнес он вслух. — Очень интересно и необычно. Прекрасная мысль написать такую картину!
Ликский, казалось, был доволен таким отзывом — он стал показывать Клопу все свои полотна поочередно, радуясь, что нашлась пара глаз, готовых их смотреть.
Клопа же этот просмотр совсем измотал. Однако он смотрел полотна не по велению разума. Ему нравился Ликский. Так трогательно было видеть творения этой восторженной, идеалистической натуры.
В ту пору террора, когда людей расстреливали ни за что, без суда и следствия и часто по ошибке, было поистине чудом, что визиты Клопа в Чека и в Комиссариат иностранных дел проходили так легко и в столь дружелюбной атмосфере. По счастью, Клоп не понимал этого. Думаю, потому и остался жив. Он не боялся своих хозяев, хотя инстинктивно был с ними. А кроме того, он был вежлив, держался уважительно и не выказывал враждебности, что и располагало к нему людей, имевших обычно дело с напуганными, озлобленными пленниками.
Дня через три или четыре после первой встречи с Ругаевым Клоп снова пришел к нему в Чека, и тот встретил его как старого знакомого. Ругаев дал ему пропуск и даже билет на поезд до Пскова, но предупредил:
— Вам разрешено пробыть в Пскове не больше двадцати четырех часов. Затем вы должны вернуться в Петроград и немедленно прийти ко мне.
Клоп пообещал и уже с пропуском и билетом в кармане зашел на почту и отправил Бите телеграмму о приезде.
Трое Устиновых смогли, наконец, встретиться.
Мать с дочерью были предельно взволнованы и испуганы. До сих пор им приходилось волноваться только за себя, а туг в этой стране террора вдруг появился Клоп — и они опасались за него. Он же не унывал. К концу своего пребывания он сумел заразить своим легкомысленным оптимизмом и мать, и сестру. Он обещал тем или иным способом поддерживать с ними связь и сделать все, что в его силах, чтобы вызволить их из России.
Услышав, где он остановился в Петрограде, мать покачала головой.
— Бедные люди! — со вздохом произнесла она".— У них и так нелегкая жизнь, а тут еще ты добавил забот своим присутствием. Да и тебе там наверняка не слишком удобно.
И она посоветовала Клопу поехать к их другу Николаю Николаевичу Шрайберу, которому — она была уверена — куда легче принять гостя. Мать дала Клопу письмо к нему.