На следующий вечер мы пошли к дяде Саше. Поднимаясь по бесконечной лестнице, ведущей к его квартире, я твердила про себя: «Сейчас или никогда, сейчас или никогда. Другого момента не будет».
Я страшно нервничала. Когда мы наконец добрались до верхней площадки, я повернулась к Клопу и, прежде чем нажать на звонок, самым серьезным тоном произнесла:
— Я думала о вашем предложении взять меня с собой.
— Ну и? — сказал он.
— Я не знаю, насколько вы говорили серьезно, но вы должны понять, что из-за родителей, которых я горячо люблю, я не смогу поехать с вами, если мы не будем по всем правилам женаты. Я имею в виду не только зарегистрированы, но главное — обвенчаны.
— Но ведь,— застенчиво произнес он,— именно это я и имел в виду.
Не помню, как называлась церковь, в которой мы обручились на следующий вечер. Валерия пригласила нас пойти с ней на концерт церковной музыки, который там давали. В церкви было полно народу, но нам удалось найти место за колонной на приступке. Мы сидели молча, слушая прекрасное пение. Через некоторое время Клоп достал из кармана кольцо и шепотом попросил меня надеть его. Это было толстое серебряное кольцо с черным камнем, на котором была высечена головка египетской принцессы.
Мне кольцо очень понравилось, я и не хотела бы обручаться традиционным кольцом с бриллиантами или другими драгоценными камнями, да в ту пору в России и невозможно было такое купить.
Клоп сказал, что этот камень несколько лет назад подарил ему из своей коллекции отец, а он вставил его в кольцо. Все эти годы кольцо было у матери, она вернула его ему, когда он приезжал в Псков.
Наше обручение состоялось 14 июня 1920 года. Я спросила Клопа, как мне теперь его звать. Он объяснил, что есть люди, которые зовут его Джо, а в России некоторые называют Иваном Платоновичем. Ни одно из этих имен мне не понравилось, и я по-прежнему говорила ему «mon cher» или «топ ami» — мы общались все время по-французски. Он изъяснялся по-русски очень смешно, напыщенно и далеко не свободно, а я по-немецки почти не говорила, хотя понимала все.
Однажды утром я зашла к Валерии на работу и нашла ее всю в слезах; напротив сидел Клоп с листом бумаги и карандашом в руке.
— В чем дело? — спросила я.
Клоп был явно озадачен.
— Не знаю,— с легкой улыбкой произнес он.— Я только спросил, какая, по ее мнению, вам понадобится одежда в Европе.
— Сама не знаю, почему я расплакалась, но это так трогательно, что он думает о подобных вещах! Он спрашивал меня, достаточно ли иметь три пары панталон!
Я рассмеялась. Рассмеялись и они.
— Уверяю вас,— сказала я,— мне ничего не потребуется! Во всяком случае вначале. Так что давайте об этом не думать.
— Хорошо, там увидим,— сказал Клоп.— У меня ведь нет никакого опыта, я понятия не имею, что может понадобиться женщине.
Однажды мы все отправились на немецкое Смоленское кладбище в поисках могилы Платона. Мы бродили по тенистому, запущенному церковному двору, такому прелестному и поэтичному. В высоких деревьях пели птицы. Через некоторое время мы нашли могилу. Она находилась в глубине кладбища, далеко от богатых пышных памятников. На простом деревянном кресте значилось имя Платона Устинова.
Мы были уже десять дней помолвлены, а я все еще не сообщила новость родителям. Я очень боялась огорчить их, да и другое меня пугало» Я как раз раздумывала над всем этим, когда ко мне в спальню вошла матушка. Она покачала головой, увидев царивший в комнате беспорядок, и сказала:
— Эта твоя манера разбрасывать вещи и ничего не убирать просто ужасна! Постыдилась бы! Неужели ты никогда не научишься жить в прибранной комнате.
— Вот выйду замуж — сразу стану аккуратной.
— И когда же это произойдет? В России не осталось ни одного достойного кандидата!
— А я надеюсь скоро выйти замуж. Собственно, я уже обручилась несколько дней тому назад.