— Да? В чем дело?
Чувствуя себя чуть ли не тайным агентом, я приготовился обнаружить мое настоящее имя, но сопровождавшая меня дама свела на нет все мои тактичные приготовления, разразившись бурей коротких слов и подробно изложив все, что произошло ранее. Было видно, что двух старух связывает тесная дружба и что они терпеть друг друга не могут (такое может случиться где угодно, но в России достигает высот тонкого парадокса). Моя тетя Катя, которой я раньше никогда не видел, смотрела на меня с тихой враждебностью. Не потому, что имела что-то против меня лично, но потому, что я был виновен, привезя с собой ее лучшую подругу, которая будет теперь ей досаждать. Мы сидели на кухне и пили чай с вареньем внакладку. Разговор шел туго. Я и не ожидал, что он пойдет легко, но меня несколько огорошила напряженная атмосфера: я чувствовал себя почти что заключенным, который отказывается выдать больше, чем свое имя и номер. Как это ни странно, когда разговор перешел на более общие предметы — на сравнение разрушений, которые немецкие бомбардировки причинили Ковентри, Ленинграду и Сталинграду, — беседа потеряла строгую сдержанность и приобрела подлинную, хотя и нелепую, оживленность. Лучшая подруга возбужденно наблюдала наш обмен репликами, словно следя за мячом на теннисном корте.
— Насчет Англии — не знаю. Не знаю, как там у вас в Англии, — она почти вопила, — но здесь большевики сами виноваты почти во всех разрушениях, и не пытайся со мной спорить!
Моя тетя Катя патриотично надулась, а ее подруга подлила масла в огонь, объявив, что останется у нее.
— Спасибо, что подвезли, — неохотно добавила она, словно ребенок, которого заставляют вежливо поблагодарить за что-то, что ему совершенно не нужно было.
Я принял намек и попрощался, неловко поцеловав тетку. Две старушки отпустили меня, вдруг дружно замолчав.
Подумав, я решил, что моей тете Кате было обидно, что ее сестра уехала из России, и к тому же с «немцем». Ее чувства таились где-то в глубине подсознания, но внезапное появление плода этого союза в виде немолодого мужчины, который знал всего несколько слов по-русски и совершенно не владел грамматикой, всколыхнула старое.
Я вышел на улицу. Шофер ждал меня за рулем — он не то чтобы спал, но и не совсем бодрствовал. Он говорил почти так же мало, как старухи, но, казалось, каким-то непонятным образом понимает, что мне пришлось вынести. В нем ощущалось то терпение, то чувство вневременья, которое позволяло людям часами стоять в очередях за мясом, овощами или для того, чтобы взглянуть на Ленина в мавзолее.
— Да... — сказал он. — Старики...
И предоставил мне самостоятельно заполнить пропущенное.
Мы вернулись из прошлого обратно в настоящее и обнаружили, что они во многом похожи. Старая глупость со временем не стала лучше, а прежняя враждебность не стала благороднее только потому, что относилась к давнему прошлому.
Но с другой стороны, можно предположить, что моя тетка была просто усталой, недовольной какими-то совершенно посторонними вещами или просто очень плохо себя чувствовала. И на этой ноте сомнения мы переходим к следующей главе.
3
Как я уже говорил, я родился 16 апреля 1921 года примерно в 11 часов утра. Это событие произошло в Лондоне на улице Эделейд-роуд, в доме под названием Швейцарский коттедж. Поскольку мои родители за девять месяцев до этого выехали из Ленинграда на шведском грузовом пароходе, в виде эмбриона я много путешествовал и, готовясь появиться на свет, какое-то время провел в Голландии. Мою дальнейшую судьбу определило случайное решение некого герра фон Мальтзана из германского министерства иностранных дел.
Моя мать прибыла в английский порт Харвич примерно в феврале и немедленно была задержана британскими властями из-за того, что слишком точно заполнила въездную анкету. На вопрос о месте рождения она ответила «Санкт-Петербург», на вопрос, где получила образование, — «Петроград», а на вопрос, из какого города родной страны уехала, — «Ленинград». Иммиграционные чиновники решили, что она издевается над анкетой. Не без гордости отмечу, что от дальнейших неприятностей ее избавило только мое присутствие. Эта склонность отвечать на формальные вопросы чересчур буквально присуща, похоже, многим членам нашей семьи — возможно, потому, что нам всем пришлось пересечь столь много всяческих границ, с тех пор как эти препоны были изобретены.
Я и, сам попал в подобную переделку, заполняя документы на въезд в США, где на вопрос о цвете кожи ответил «розовый». Мне было строго указано на то, что я — белый, но я решительно это отрицал, указывая в качестве доказательства на зеркало в здании посольства. На эту дискуссию было потрачено немало времени, тем более что я не осознавал, какое скрытое значение в тот момент имело слово «розовый». Американские чиновники все-таки выдали мне визу, что свидетельствует об их справедливости, пусть даже с цветовым восприятием у них проблемы.