А теперь эта нитка украшала мою шею. Несколько жемчужин умерло, остальные же красиво поблескивали. Не могу сказать, чтобы я так уж обрадовалась, получив эту нитку, но Клоп был счастлив, а это для меня было главным.
Моя сестра Нина выкопала несколько драгоценностей, которые не были отнесены в банк, где все было конфисковано. Она зарыла их под нашей дачей. Только она знала место и быстро отыскала его среди заросшего травой фундамента, не тронутого огнем, когда дача сгорела в революцию. Она принесла мой браслет и брошь. Браслет был копией, сделанной Фаберже со скифского украшения, а брошь мой отец подарил маме в день моего рождения. Обе эти вещицы хранятся у меня до сих пор.
Мама с Ниной, посоветовавшись, превратили с помощью нашей бывшей портнихи бабушкину батистовую ночную рубашку в подвенечное платье для меня. Моя кузина Атя, дочь Александра Бенуа, одолжила вуаль и веночек из флер д’оранжа, а подруга Валерии — белые туфли придворной дамы, которые оказались мне велики.
Матушка дала мне обручальное кольцо своего отца, на внутренней стороне которого стояла дата — 21 сентября 1855 года и бабушкины инициалы — Н.К., а Клоп решил воспользоваться обручальным кольцом своего отца. Оба кольца были слишком для нас велики, но мы так их и не уменьшили, а носили с другим кольцом, чтобы они не слетели с пальца.
К этому времени Клоп просидел свои бриджи, и пришлось наложить на них заплаты. Выручил Николай Николаевич, одолжив ему свои белые теннисные брюки.
Словом, мы полностью экипировались для свадьбы — от этого великого события нас отделяло всего два дня.
— Знаешь, Надя,— сказал мне Клоп, я подумал и решил не начинать супружеской жизни, пока мы не уедем из России. Мы ведь не знаем, сколько еще времени придется тут пробыть. Жизнь здесь трудная и, безусловно, станет еще труднее. Было бы безответственно создавать здесь семью.
— Ты совершенно прав, — сказала я. — К чему спешить? Главное, быть законно женатыми, чтобы мы могли уехать, как только разрешат.
— Надеюсь, твои родители поймут.
— Не сомневаюсь. Я думаю, они даже оценят нашу предосторожность.
Таким образом, было решено, что после свадьбы Клоп будет по-прежнему жить у Николая Николаевича. В известной мере я почувствовала даже облегчение, ибо мне не слишком улыбалось начинать совместную жизнь под присмотром родителей.
На другой день, возвращаясь от Ликского, мы встретили на Дворцовом мосту друга моих родителей Феликса Марсеро.
— Мне надо поговорить с вами,— сказал он.— Пошли дальше — не будем стоять. Я не хочу привлекать внимание.
Мы медленно пошли вперед.
— Я постоянно бываю в Комиссариате иностранных дел,— объяснил Феликс,— так как занимаюсь репатриацией французских граждан. Я слышал, вы собираетесь пожениться. Не мое дело ставить под вопрос ваше намерение, но должен предупредить: за вами пристально наблюдают. Если после свадьбы вы не станете жить вместе, вас арестуют. За попытку обманным путем вывезти за границу буржуазный элемент. Так что, каковы бы ни были ваши планы, после свадьбы начните жить под одной крышей.
— Но мы в самом деле хотим пожениться,— сказала я.
— Тем лучше,— произнес Феликс.— В таком случае вам не трудно будет последовать моему совету. Позвольте поздравить вас и пожелать счастья. А теперь разрешите откланяться.
И он быстро перешел на другую сторону моста.
А мы с Клопом остановились и посмотрели друг на друга.
— Господи, ну надо же! — воскликнул Клоп.— Как раз когда мы намеревались поступить разумно и осторожно! Кто.это был?
— Старинный друг моих родителей,— ответила я.— Он француз, но они уже много лет живут в России.
Мы помолчали.
— Что Ж, это знамение свыше,— произнес Клоп.— Придется мне все-таки переехать к вам. Но обещай: мы не станем...
— Ну, конечно, нет...
Словом, Клопу поставили кровать в малой гостиной, рядом с моей комнатой. И получилось, что Питер был зачат раньше, чем мы намеревались это сделать.
Иллюстрации
В Москве в конце 1997 года: я ставил в Большом театре оперу Прокофьева «Любовь к трем апельсинам».