Когда мою мать отпустили столь же придирчивые британские чиновники, она отправилась в Лондон на поезде, который шел, окутанный сначала густым промышленным дымом, который затем переродился в клубы желтого тумана, непроницаемого, удушливого и гнетущего. Она вспоминает, что прежде никогда не видела и не вдыхала такой невероятной дряни. До того как туман не поглотил названия всех станций, ощущение фантасмагории в стиле Кафки еще усиливалось тем, что, как ей казалось, каждая станция называется «Боврил». Непосвященным следует объяснить, что «Боврил» — это название прекрасного бульонного концентрата. Плод частного предпринимательства при разгуле конкуренции в капиталистическом обществе, он рекламировался на ярких и броских плакатах, тогда как названия станций не имели прямых конкурентов и посему скрывали свои имена под толстым слоем грязи и копоти.
В конце концов поезд остановился у самого большого Боврила, и бывшая гувернантка матери отвезла ее в пансион, который содержала чета престарелых пуритан. В доме было запрещено все, кроме полного молчания. Тихим шепотом разговаривая с мисс Роу, которая дала ей начальное образование в Санкт-Петербурге, мать думала о том, что совершила страшную ошибку, приехав со своим неродившимся ребенком в эту кошмарную страну. Однако сила привычки у людей чувствительных такова, что именно в этой стране ей предстояло умереть спустя пятьдесят четыре года, причем в последние десять лет она отказывалась уехать из нее даже на короткий отдых, кутаясь от всепроникающей сырости и небрежно отмахиваясь от всех неудобств. Она была погружена в жизнь своей деревни, а тепло получала от бездушных электрических плит и горячих сердец соседей.
Мать вынуждена была в одиночестве сражаться с первоначальными трудностями своего нового дома потому, что отец уехал раньше нее и был страшно занят на новой работе. Когда пришло время родов, она даже в больницу поехала одна, потому что отец в этот момент надсаживал горло, пытаясь передать в Берлин по отвратительной телефонной связи содержание речи Ллойд-Джорджа.
Рассказывают, что младенцем я почти не кричал, предпочитая давать выход внутреннему напряжению в терпеливом бульканье. Кроме того, как я уже поведал, я был почти идеально круглым, чем причинял моим родителям немало беспокойства: они тревожились, не положили ли меня в кроватку вверх ногами, и поэтому постоянно возвращались в детскую, чтобы проверить себя. Я очень рано начал читать: первое слово было освоено мною в девятимесячном возрасте. Однако выбор этого слова свидетельствовал о неком дипломатическом даре, который причинил мне в дальнейшем немало неприятностей. Словом, которое я к изумлению пассажиров произнес с верхней площадки двухэтажного автобуса, тыча крошечным пальчиком в огромный плакат у железнодорожного вокзала Виктория, было «Оксо». Мне опять надо пояснить, что, насколько я знаю, в мире бульонных концентратов «Оксо» был самым настоящим и решительным соперником «Боврила». Таким образом, я тактично отомстил за испуг моей матери во время той поездки в поезде и привлек внимание всех пассажиров автобуса к достоинствам конкурента в деле сокращения поголовья крупного рогатого скота.
Трудно понять, где кончаются подлинные воспоминания и начинаются впечатления, составленные по фотографиям и рассказам любящих родственников. Вот, например, событие, которого я совершенно не помню, но тем не менее мысленно представляю себе настолько ясно, словно принимал в нем не пассивное, а активное участие: мое крещение.
Моя слезливая добрая бабушка с ее удивительной способностью переживать библейские события, словно главные новости свежих газет, прислала из Каира письмо, в котором настаивала, чтобы меня крестили в водах Иордана, в память о прошлом. Мой отец, наслаждавшийся мирной работой, проявил должное равнодушие к замшелой символике и заявил, что не сможет попросить отпуск под таким надуманным предлогом. Кроме того, у него не было денег на дорогу. Последовал оживленный обмен письмами, в результате чего было принято компромиссное решение: стороны договорились встретиться на полпути между Иорданом и Каиром. Поскольку моя бабка имела весьма смутные представления о географии за пределами Эфиопии, которую она знала как свои пять пальцев, ее легко смогли убедить в том, что этой точкой должен стать Штутгарт, вернее — Швабише Гмюнд, городок в нескольких километрах от Штутгарта. Я прибыл туда в бельевой корзине, любезно предоставленной лондонской прачечной «Белый вереск», в адрес которой я спешу произнести слова запоздалой благодарности за уют и прекрасную вентиляцию их корзин. И должен добавить, что мне никогда не казался смешным тот эпизод из «Как важно быть серьезным», в котором говорится, что герой был обнаружен в саквояже: видимо, потому, что в моем случае это слишком близко к истине.