Видимо, для того чтобы я вел себя тихо, из дома выходил мужчина без пиджака и ставил на крыльцо клетку, приглашая сидевшего в ней большого зеленого попугая поговорить со мной. Но, конечно, вести с попугаем разговор не слишком легко, особенно если учесть, что словарный запас у меня самого был не больше, чем у попугая. Он передразнивал меня, а я передразнивал его, но поскольку наше знакомство не могло развиваться в силу малого житейского опыта и поскольку его удивленно-неподвижный взгляд не давал мне никакого интеллектуального удовлетворения, мне вскоре наскучило вторжение птицы в личную жизнь, и я стал ее игнорировать. Этот ритуал повторялся изо дня в день, пока я не возненавидел попугая. Тот тоже не выражал никакой радости при виде меня и молчал, словно монах-траппист.
Спустя довольно долгое время возвращалась раскрасневшаяся мисс О’Р. — цвет ее лица выигрывал от наших прогулок гораздо больше, чем мой, а глаза за стеклами пенсне молодо поблескивали. Она шептала мне очередную угрозу насчет того, какие ужасы меня ожидают, если я хоть словечком обмолвлюсь родителям, и везла домой.
Какое-то время все это сходило ей с рук, пока я не начал дома изображать попугая. Поначалу родители пришли в восторг от моего спектакля, но потом сообразили, что в Грин-парке я с попугаем встретиться не мог, и поинтересовались у меня, где именно я видел эту птицу. Я смущенно покраснел и сказал, что обещал не рассказывать. Вот так детей готовят к морали мира взрослых, Уотергейту и тому подобному. Моя мать больше не стала меня расспрашивать, хотя и поделилась с отцом одним наблюдением: после прогулок в парке моя одежда всегда была покрыта тонким слоем сажи. Щупальца справедливого возмездия уже готовы были обвить разрумянившуюся бедняжку мисс О’Р.
На следующий день мы, как обычно, завернули за угол. Мисс О’Р. протопала вниз по ступенькам, ненадолго появился мужчина без пиджака, выставив клетку с попугаем на место, словно это была чашка утреннего чая в пансионе. То, что поначалу волновало, как таинственный заговор, стало рутиной. Я попытался развеять скуку, начав кричать на птицу. Попугай, как всегда, выглядел удивленным, словно оценка этих новых звуков вызвала у него немалые затруднения. Нам помешало чье-то появление. Это оказалась моя мать: она провела за нами слежку, словно сыщик. На этом закончилась карьера мисс О’Р., у которой из-под опущенных век катились слезы. Впервые она казалась моложе своих лет. Собрав свои пожитки, она ушла, на прощание поцеловав меня кривящимися губами. Видимо, она за-роняла мне в душу убеждение, что нет на свете ничего скучнее истории чужой любви — особенно в изложении попугая.
Череда временных нянь была прервана приездом Фриды из Гамбурга. Эта эксцентричная особа и мои родители вполне заслуживали друг друга. В России моя мать училась в художественном училище и теперь стала пытаться превратиться в настоящего художника. Она много рисовала с натуры и приобрела свою собственную, романтичную и бледную манеру письма маслом. Полная молодого энтузиазма, она представила пару своих полотен в Новый английский художественный клуб. Мой отец шутки ради нарисовал букет цветов и тоже его представил. Его работу приняли, а матери отказали. И тут появилась Фрида, став кухаркой и противовесом. Эта крайне непривлекательная женщина, подобно множеству других представительниц трагического поколения, была помолвлена с человеком, который был то ли убит на войне, то ли еще хуже — пропал на ней без вести. Она едва умела читать и в то же время обладала своеобразным и верным чутьем: отсутствие образования помешало социальным навыкам заглушить ее природный ум.
Поначалу она была хорошей кухаркой, потом — великолепной поварихой, и в конце концов — признанным кулинаром. Не удовлетворившись этим, она в перерыве между блюдами присматривала за мной и, словно этого было мало, начала писать в манере, находившейся где-то посредине между Таможенником Руссо и Бабушкой Мозес. А когда ей надо было отдохнуть, она в обнаженном виде позировала маме. Она вошла в нашу бурную жизнь, и, по правде говоря, сама стала причиной некоторых шквалов.
Наверное, здесь было бы уместно коротко описать моих родителей, просто потому, что дальнейшее останется непонятным, если читатель не будет хотя бы в курсе моих предубеждений по отношению к ним. Я не стану притворяться, будто рассказываю о них правду — просто потому, что я меньше всего на это способен. В конце концов, я же жил с ними в самой гнетущей близости. И потом, я уверен, что без меня они были совершенно другими.