Мой отец, Клоп, был низеньким и поначалу худым. На ранних фотографиях изображен щеголеватый мужчина с напомаженными очень коротко остриженными волосами и часто с моноклем. Мне всегда казалось, что он был склонен к позерству. Это видно по тому, как человек смотрится в зеркало, какое у него выражение лица, когда его фотографируют. В этих случаях он почти никогда не улыбался, кроме тех немногочисленных случаев, когда фотографу удавалось на этом настоять, но даже и тогда ему удавалось приправить свою веселость некоторой долей иронии. Обычно он принимал довольно властный вид или был пугающе скептичен, создавая у зрителя образ человека либо проницательного, либо непреклонного. Короче, он считал себя тем, кем на самом деле не был: человеком таинственным. На самом деле он таинственным не был — по крайней мере, в том смысле, в каком он это понимал.
Существует расхожее мнение, будто черты характера обычно передаются через поколение. Если это действительно так, то, видимо, связано не с какими-то генетическими факторами, а просто с тем, что в период формирования характера детям свойственно восставать против своих родителей. Отец Клопа стал таким из-за неприятия собственного распутного отца, для которого постель была не местом отдыха, а спортивной ареной. Его небритые челюсти время от времени пережевывали в прихожей соленый огурец, пока его жена рыдала в доме по соседству, утешаемая сыновьями. Такое скандальное поведение отца зачастую порождает в сыне склонность к самоанализу.
Каким бы на самом деле ни был отец Клопа, очевидно, что по возрасту он скорее годился ему в деды, поскольку, когда Клопу было тринадцать, его отцу исполнилось семьдесят. Клоп никогда не отрицал того, что его баловали, хотя и не любил об этом рассказывать. Он предпочитал представлять своего отца суровым и требовательным — видимо, для того, чтобы подчеркнуть собственную снисходительность. Когда я возвращался домой с двусмысленными отзывами, которые так умело составляют английские учителя, начитавшиеся Диккенса, Клоп неизменно говорил мне, что сам был таким блестящим учеником, что когда он заканчивал школу в Яффе, там золотыми буквами на мраморной доске записали, каким вундеркиндом показал себя Иона фон Устинов.
На меня это особого впечатления не производило: возможность появления моего имени на мраморной плите меня скорее пугала, нежели привлекала. Кроме того, из других источников мне было известно, что домашние задания Клоп выполнял с помощью своего отца, которому страстно хотелось, чтобы его чадо блистало. В том единственном случае, когда мне помог Клоп, я получил более низкую оценку, чем обычно, так что это о чем-то говорит. Если кто-то вдруг решит, будто я спустя столько времени виню отца за неудачную домашнюю работу, то я решительно заявляю: да, виню.
Все это не означает, будто он не желал делиться своими немалыми умственными способностями: просто эти способности относились исключительно к постшколярскому времени. Сам Клоп поспешил бы заверить, что они имеют весьма поверхностный характер. Всего заметнее в нем была убежденность, что вся жизнь есть нечто поверхностное, как тонкий ледяной покров, на котором можно выписывать арабески и загогулины. Он жил одним днем и был, как я уже подчеркивал, совершенно нерелигиозен — возможно, из-за реакции на строгий кальвинизм отца и экуменические крайности и безвкусицу Святой Земли.
Вполне естественно, что его живая натура наслаждалась постоянной изменчивостью мира журналистики, который давал ему возможность применять свои таланты и тратить на развлечения чуть больше денег, чем он зарабатывал. Я убежден, что отношусь к тем немногим людям, которые запомнили его как весьма неоднозначную личность, а не просто как гостеприимного хозяина дома. Я говорю это без всякого осуждения и уверен, что он предпочел бы, чтобы его помнили именно как гостеприимного человека, а не как какую бы то ни было личность. Это было неотъемлемой частью той любви к жизни, которой он хотел делиться с окружающими.
У него были большие выразительные глаза, точь-в-точь как зеленые виноградины, и он частенько устремлял их на фигуры проходящих мимо женщин: казалось, он изучал их с бесстыдной объективностью конюха, оценивающего стати скаковой лошади. В тех редких случаях, когда я в детстве оставался с ним вдвоем, он угощал меня в кафе мороженым или лимонадом, то ли как знаток детской психологии, то ли как человек, умеющий поддерживать хорошие отношения с окружающими. Я страшился этих минут даже больше, чем вспышек его гнева, потому что при этом он разглядывал прохожих и обсуждал со мной, словно со взрослым сообщником, физические достоинства и недостатки всех присутствующих женщин. Очень часто он заинтересовывался какой-нибудь потенциальной жертвой и позволял себе многозначительно смотреть на нее. Жертва . или краснела и принимала возмущенный вид, или со скрытым смятением ожидала следующего шага, словно пригвожденная к месту влажным взглядом Клопа. Неудивительно, что я стал маленьким пуританином: я занимался своим мороженым так же сосредоточенно, как Клоп — разглядыванием объекта своего интереса, отказывался смотреть по сторонам, отказывался отвечать и преисполнялся чувством негодования.