Оглядываясь назад, я не могу утверждать наверняка, что сейчас так же высоко оценил бы ту вариацию на тему Эль Греко. Но, честно говоря, мне кажется, что да. Что до яблок, то они были в стиле Ренуара, которого в то время очень любил отец. Однако Ренуар сам неплохо писал яблоки и в имитаторах не нуждался. И даже изображал яблоки слишком часто. Тот ужасный день стал для меня знаменательной датой. Я стал самим собой в собственных глазах.
До этого момента мой отец использовал меня в качестве номера варьете, что было моим первым знакомством с шоу-бизнесом. Мой талант имитатора проявился очень рано, как и инстинктивная оригинальность моих подражаний. Ведь я начал эту деятельность, изображая попугая, что довольно необычно, поскольку обычно предполагается, что это попугай должен подражать человеку. Взяв инициативу в свои руки, вы не оставляете попугаю выхода: он должен быть самим собой. Это снова доказывает, что нападение — лучший способ защиты. В возрасте двух лет я, по отзывам, неплохо изображал Ллойд-Джорджа, а позже прибавил к галерее моих персонажей вышедших на политическую арену Гитлера, Муссолини и Аристида Бриана. А еще я исполнял из-за шторы радиорепортаж о поездке вокруг Европы, что особенно примечательно потому, что до 1936 года у нас в доме радиоприемника не было.
За четырнадцать лет до этого в Лондон приехал Хайле Селассие, чтобы купить для эфиопской армии несколько пулеметов. Мой отец, воспользовавшись своими связями с Эфиопией, пригласил Льва из колена Иудова к себе на обед. Фрида приготовила великолепный обед на четыре персоны. В назначенный час к нам в квартиру явился Хайле Селассие, в сопровождении не только императрицы, но и Рас Имрна, Рас Кассы, начальника генерального штаба, шести адъютантов и нескольких принцесс. В моем доме никто не верил в чудеса, так что о происшедшем известили посольство Германии, где незамедлительно приготовили обед на двадцать персон, после чего доставили его к нам на целой колонне «мерседесов». Однако даже для шеф-повара посольства потребовалось какое-то время, так что в отчаянии родители разбудили меня и заставили исполнить весь мой репертуар и несколько номеров повторить на «бис». Я совершенно ничего не запомнил, но много лет спустя, когда я оказался в павильоне Эфиопии на Всемирной ярмарке в Осаке, глава эфиопского военно-морского флота, внук Хайле Селассие Александр Деста пригласил меня поговорить с императором. Я сел рядом с престарелым монархом и напомнил ему о том вечере. Не успел я закончить свой короткий рассказ об этом событии, как он погрузился в неглубокий сон воспоминаний, и я убедился что мое выступление в 1924 году не имело особого успеха.
В чем-то мне даже нравилось выступать. Видимо, во мне говорил рано проявившийся профессионализм — чувство, которое я и сейчас хорошо помню, поскольку оно не оставляет меня все эти годы. Я могу охарактеризовать его как некое очищение сознания, отбрасывание всего ненужного: такое чувство ясно читается на лице спортсмена, готовящегося к штурму рекорда. Но в то же время я страшился этих моментов, потому что несмотря на то, что гости смеялись, я ощущал в их реакции некую долю ужаса перед тем, во что превратится это маленькое чудовище, если его не остановят. Но все искупалось одним: я навеки прикипел сердцем к смеху, звук которого казался мне лучшей музыкой на свете.
Как бы то ни было, тот первый флирт с сатирой был гораздо приятнее, чем еще одна выдумка отца: он водил гостей смотреть, как я купаюсь в ванне. Эти экскурсанты врывались ко мне без всяких предупреждений, и отец, считавший себя знатоком искусства, сравнивал меня с каким-нибудь эскизом Донателло или юным Бахусом в изображении этрусской школы. Часто он приносил с собой какой-нибудь толстенный том, чтобы найти там подтверждение своему заявлению.