Мама знала, как я ненавижу эти вторжения, но не понимала причины и считала, что я мог бы пойти на столь небольшую жертву, чтобы задобрить Клопа. В результате я неизбежно сближался с Фридой, которая имела обыкновение резко выступать против покушений на мои или ее права и не интересовалась сложными чувствами отца. По-моему, в те десять или больше лет, пока она работала у нас, она не реже двух раз в месяц заявляла о своем уходе. Эти заявления делались невероятно твердо, но она почему-то не паковала чемоданы. Она забавляла Клопа — даже (или, может быть, особенно) в момент вспышек гнева, и его собственные чувства выражались в недоброй улыбке, приправленной иронией.
И только когда она на самом деле ушла от нас, — в тот момент, когда отец без всяких сцен и с печальным видом сообщил, что потерял работу, и ее увольнение было продиктовано финансовыми соображениями, — я понял, что она создавала необходимое равновесие. Когда мы снова оказались втроем, мой отец начал относиться ко мне гораздо нетерпимее, а его нрав стал еще раздражительнее. Он становился собой, только когда в дом приходили гости. Мне потом объяснили, что он ревновал мать ко мне. Мама подтвердила эту теорию, которую сам я не могу ни принять, ни опровергнуть, поскольку совершенно не распознаю ревности. Это не означает, что я не способен испытывать ревность — это было бы слишком хорошо, — но я всегда считал это чувство глупейшим и скорее умру, чем соглашусь его выказать. Отелло, комкающий носовой платок и бешено вращающий глазами, всегда казался мне порядочным дураком. Сам я начал терять высокомерное неведение природы ревности только тогда, когда стал отцом не одного ребенка и смог наблюдать за проявлением человеческих отношений в их самой безыскусной форме — в детской.
Возможно, единственного ребенка действительно балуют — и не только подарками или уделяемым ему временем, — но, поверьте, бывают моменты, когда ему хочется, чтобы у него были брат или сестра, которые разделили бы его бремя. Что действительно верно, так это то, что единственный ребенок обычно становится эгоцентричным: так проявляется самодостаточность. Он больше времени проводит один или в обществе взрослых. Он быстрее узнает человеческую природу. Однако меня поразило, скольким вещам научили меня мои дети, и благодаря им я понял многие очевидные стороны человеческой природы, которых прежде просто не замечал.
В монотонной жизни случались необычные события, некоторые до сих пор остались у меня в памяти. Например, мои родители танцуют под модные песенки, а мне позволили заводить переносной граммофон. Это был единственный случай, когда я видел, как они танцуют вместе — и как это ни странно, в тот момент в доме не было гостей. А потом Клоп купил пластинку с записью одной из последних вещей Бетховена в исполнении квартета Ленера. Я обратил внимание, что слушатели закрывают глаза, наслаждаясь музыкой Бетховена, и последовал их примеру. В школе на уроках музыки тоже было принято закрывать глаза. С помощью этой простой уловки вы быстро приобретали репутацию тонкой музыкальной натуры. И это при том, что стоило закрыть глаза на латыни или математике, как все решали, что вы спите!
А потом были поездки заграницу, первое сознательное знакомство с новыми странами и культурами. Мамин брат Николай, который был офицером Преображенского полка, а потом перевелся в первый и единственный в императорской России отряд бронеавтомобилей из-за «слабых ног», последовал традиции офицеров-эмигрантов и стал таксистом в Париже. Он, бывало, встречал нас на Северном вокзале и бесплатно вез на Лионский вокзал. Было так приятно усесться на матерчатые сидения его машины после нескольких часов, проведенных на деревянных скамейках в вагоне третьего класса, хотя в то время уличное движение в Париже было еще страшнее, чем сейчас. Воздух дрожал от рева гудков, которые теперь запрещены, и потоков брани, которыми обменивались водители (это тоже не поощряется, но терпится как вид общения между людьми, . достигшими совершеннолетия).
Моя мать ездила на юг Франции, чтобы писать картины. Ее стиль стал глубже и богаче: строгий и естественный импрессионизм. Достоинства ее картин, на мой взгляд, их же и ограничивали: иными словами, у нее был индивидуальный стиль. Все ее произведения, безмятежные и теплые, носили глубокую печать ее характера. Она вкладывала в свое творчество гораздо больше чувства, нежели мысли: Ей было достаточно изображать то, что она видит, и в этом должны были проявляться ее ощущения.
Онашагала по живописным уголкам в сандалиях и соломенной шляпе, выискивая самые удачные ракурсы и композиции, а мы с Фридой таскали за ней холсты, мольберты и коробки с красками, словно носильщики из фильма про дикую Африку. Странный это был отдых: мне было совершенно нечем себя занять, так что приходилось писать самому — и это при том, что мне никогда не нравилось изображать то, что я вижу. Я никогда не мог заставить себя стремиться к точному воспроизведению. И вообще любое произведение без комментария, без остроты не могло надолго удержать мое внимание. Помню, как однажды удивились мама и Фрида, когда в конце удушающе жаркого дня в Тур-рет-сюр-Лу я показал им свою картину, на которой изображалась послерождественская распродажа товаров в универмаге «Хэрродз».