Это событие послужило поводом для семейной шутки, к которой возвращались снова и снова. Надеюсь, что каждый раз мой смех звучал достаточно убедительно. Если говорить честно, то я считаю, что отпущенному на каникулы школьнику и не должно нравиться сидеть напротив гениального пейзажа и стараться воспроизвести его на клочке бумаги. Это больше похоже на школьное наказание, чем на развлечение. И бесполезно было объяснять мне, как Сезанн пытался преломить свет или как Сера упростил вселенную до точек. Это были взрослые люди, успевшие выбрать свою профессию. Им необходимо было одиночество, чтобы применить алхимию мысли и видения к своей кисти. С ненавязчивой убежденностью они занимались тем, к чему я прибегал просто потому, что мне не с кем было поиграть. На тот случай, если кто-то вдруг решил, что в моем рассказе о пережитой скуке есть нота жалости к себе, я спешу пояснить, что в мои намерения не входит жаловаться на судьбу: я просто хочу объяснить, почему мой протест выразился именно в такой форме. Рождественская распродажа в универмаге должна была продемонстрировать всем мое нежелание стать пейзажистом. Но не тут-то было! Мой поступок был понят — и бесконечное количество раз пересказан — как свидетельство юного жизнелюбия. Предполагалось, что впоследствии я остепенюсь. И я, существо общественное, смеялся со всеми, придавая этому мифу достоверность.
Если бы те жертвы, на которые я тогда шел, способствовали карьере матери, в моих лишениях был бы хоть какой-то смысл. Однако по возвращении домой неизбежно наступал тот ужасный момент, когда все написанные мамой полотна предъявлялись на суд отца. Он принимал решение, что следует выставлять, а что — нет. Это было хуже, чем таможенный осмотр, на котором у вас нашли контрабанду. К тому времени он был уже не единственным судьей — присутствовали представители художественных галерей. Вполне вероятно, их совместные суждения были вполне справедливы, однако и тогда, и сейчас я уверен, что единственная радость от законченного образования—это то, что больше нет необходимости чувствовать себя так, будто сдаешь экзамен. И ничто на свете не стоит того, чтобы взрослый человек снова оказывался в положении школяра, перед экзаменационной комиссией.
Все это отвратило меня от изобразительного искусства, и моя естественная любовь к нему долгое время никак не проявлялась.
В заключение этой главы я хочу осведомиться у себя, любимого, не создалось ли у читателя впечатления, будто я утрирую недостатки отца, причем по-прежнему смотрю на него глазами ребенка. Справедливости ради должен сказать, что в тот период, когда я был мальчиком, отец просто понятия не имел, как надо вести себя с детьми. Хотя позже он, как и большинство людей, научился быть невероятно милым и с чужими детьми демонстрировал неиссякаемое терпение. Что до мамы, то она была удивительной женщиной — сестрой, теткой, иногда дочерью и всегда матерью, но при этом без следа слащавого собственничества, которое бывает свойственно материнству. Она не поселила во мне чувства, будто перенесенная ею при родах боль — долг, по которому мне никогда с нею не расплатиться. И она показала мне, что независимость — это редчайшая ценность. Она никогда не лезла в душу, а это для независимости самое главное. Еще она проявляла безупречную верность — просто потому, что иное было для нее немыслимым. Мой отец был единственным мужчиной в ее жизни. Она дала слово, что это будет так, и даже самые открытые провокации не наводили ее на мысль, что слову можно изменить. Иногда такая невероятная порядочность начинала раздражать: просто потому, что переносимые ею унижения были настолько жестокими, что казалось противоестественным на них не отреагировать. И в то же время в ней совершенно не чувствовалось самодовольства. Она просто переставала видеть и слышать, отключала сознание — и непринужденно сосредотачивалась на каком-нибудь блике на яблоке или тени под мышкой обнаженной натурщицы. Я исключаю, что мама могла не страдать, но, видимо, она считала, как свойственно людям ее склада, что страдания дарованы ей потому, что у нее есть силы переносить их молча, стоически пожимая плечами.