После этой в высшей степени неожиданной победы мистер Гиббс очень тепло меня обнял. Мне показалось, что втайне он решил: благодаря ему я, наконец, усвоил правила игры.
В числе других учителей, преподававших в школе мистера Гиббса, была некая мадемуазель Шосса, горбатая старая дева лет пятидесяти, низенькая и очень страшная на вид. Из-за искривленной спины двигалась она почти по-крабьи бочком, а ее широкополая шляпа, которую она никогда не снимала, придавала ей вид творения Иеронима Босха — шляпы с ногами. Ощущение угрозы, которое распространяла вокруг себя мадемуазель Шосса, усиливалось и тем, что ее губы непрестанно шевелились, словно она постоянно пережевывала какое-то возмутительное происшествие. Лицо у нее было нездорово бледным, и горящие возмущением карие глазки так и бегали над приплюснутым носом, усеянным родинками. С пояса у нее на атласном шнурке свисали открытые ножницы, болтавшиеся у места, где должны были бы находиться колени.
Благослови ее Бог: она оказалась единственным неблагонадежным элементом, допущенным в класс, где на видном месте красовалась большая гравюра под названием «Клятва бойскаута». На ней явно смущенного мальчишку-бойскаута вел за руку Иисус, указывая на карту мира, где Британская империя была окружена странным, неземным ореолом. Мадемуазель Шосса часто с нескрываемой ненавистью смотрела на это произведение искусства и мотала головой, возмущаясь тем, что протестанты позволили себе ни с того ни с сего экспроприировать Иисуса. Всякий раз, когда исполнялся национальный гимн, она оставалась сидеть и только сильнее дергалась, поливая окружающих взглядом, словно водой из шланга. Ее поведение не обсуждалось, а она его не меняла. И вот она пригласила меня выпить чаю, что было первым с ее стороны проявлением дружелюбия к кому бы то ни было.
Наше чаепитие состоялось в кондитерской мсье Дебри в Найтсбридже. Меня потчевали вкуснейшими шоколадными пирожными и множеством других лакомств. В заведении мсье Дебри в мадемуазель Шосса произошла разительная перемена. Она стала вести себя игриво и даже вольно, отпуская весьма соленые шутки. Я едва узнавал в ней суровую учительницу французского, носившую ножницы на поясе наподобие меча.
А потом стала понятна цель нашего чаепития, которое оказалось не столько угощением, сколько искушением. Двигаясь очень осторожно и зорче обычного следя за уличным движением, мадемуазель Шосса привела меня на другую сторону улицы, к французскому монастырю, где оказалось ее логово. Здесь, под сенью иного Христа, не менее предвзятого, чем тот, что проявлял такой неестественный интерес к бойскауту (этот был распят на кресте, но со скорбной улыбкой, адресованной только французам), передо мной бесстыдно обнажили все преимущества католицизма.
—Протестантство—это не религия!—презрительно выплюнула мадемуазель Шосса, обращаясь к смущенно улыбающимся монашкам с золотыми зубами и подозрительного вида кожей. Я ответно улыбнулся им. — Лишь в католицизме можно обрести истинную веру!
Раз начав, она долго не замолкала. Только мирянин может позволить себе столь категоричные и дикие утверждения. Монашки предложили мне еще чаю, с унылыми пресными булками, на вид такими, как они сами. После чувственной роскоши эклеров мсье Дебре их угощение не привлекало. Я как можно вежливее отказался.
— Малыш уже поел! — огрызнулась мадемуазель Шосса и намекнула, что короткая встреча с дьяволом должна была бы сделать холодные руки матери-церкви более привлекательными. Я скрыл свои мысли под личиной одухотворенной задумчивости — примерно так же, как изображал любовь к музыке, прикрывая глаза, когда звучала музыка Бетховена. С того солнечного дня, когда мадемуазель Шосса пыталась пробиться в ворота рая, используя меня в качестве тарана, мне ни разу не приходилось подвергаться более бесстыдной религиозной пропаганде.