Младших сыновей благородных семейств на Западе посылали в колонии зарабатывать себе состояния: в Индию, Канаду или для Англии — в Африку, а для Франции — в Индокитай. Из других стран люди ехали на Суматру, в Анголу или Конго — во все те уголки земли, куда достигали жадный взгляд и крепкая рука Европы. А у молодых русских было вполне принято отправляться в Сибирь в поисках благоприятных возможностей. Эта обширная земля не была только системой лагерей и каторг, как это представляется людям с Запада: то был край несказанных богатств, места, где можно было приобрести целое состояние. Сибирь была русской Австралией: одновременно и ссылкой и возможностью начать новую жизнь.
Еще в самом конце 17 века Адриан Михайлович Устинов вернулся из Сибири. Вернулся богачом, заработав свое состояние на соли.
Россия перешла к традиционной Европейской геральдике достаточно поздно и поэтому относилась к ней с той же серьезностью, с какой американские туристы интересуются происхождением герцогской короны и кильта. Для того чтобы обеспечить фарисейское разделение аристократии и плебейских занятий вроде торговли, был издан императорский указ, которым высшему дворянству предписывалось отказываться от титула в том случае, если они опускаются до коммерческой деятельности. Позже эти драконовские меры видоизменились, но стали даже более унизительными для тех, кто принимал подобные символы всерьез: семейное занятие должно было помещаться в герб, чтобы все его видели. Как всегда, этот указ с ходом времени изменил свою сущность. То, что тогда казалось унизительным, сейчас воспринимается как доказательство относительной древности и демонстрируется с гордостью. В случае Устиновых — это примитивный пресс для соли, который занимает четверть герба вместе с крылом орла, звездой и пчелой, жужжащей над двумя перекрещенными колосьями пшеницы.
Сын Адриана Михайловича, Михаил Адрианович, и стал тем моим прапрадедом, который родился в 1730 году. Он воспользовался законом, согласно которому два с половиной гектара земли единовременно продавались по цене, пониженной пропорционально количеству выращенных на ней овец. Он поселился в Саратове, где, похоже, вырастил невероятное количество овец, поскольку по своей смерти в возрасте 108 лет оставил своим детям 240 000 гектаров, разбросанных по различным районам. На этих землях работало 6 000 крестьян и было построено 16 новехоньких церквей для молитвы и размышлений. В истории кавалергардского полка специально отмечается, что возраст старика в момент смерти оценивался от 108 до 113 лет, так что 108 — это минимум. Поэтому здесь мы имеем если не барона-скотовода в традиции Дикого Запада, то по крайней мере барона-овцевода. Даже название его сельской усадьбы, «Алмазово», перекликается не со Старым Светом, а скорее с Новым, где ранчо часто включали в себя слово «Даймонд» — бриллиант.
Судя по портрету этого исключительного человека, он был толст. Его лысая голова в форме мяча для регби закреплена на шее так, что уши оказываются на суженных концах, и украшена прядями седых волос. Его маленький рот сложен в озорную улыбку, в глазах отражается здоровый вкус к жизни. Совершенно ясно, что он перекормлен: видимо, его долгожительство объясняется тем, что в те дни не было врачей, которые рассказали бы ему об опасностях ожирения. Он был женат дважды — в первый раз на Варваре Герасимовне Осоргиной, которая умерла, когда ему было семьдесят восемь, а в оставшиеся тридцать лет — на Марфе Андреевне Вешняковой. Среди приобретений его плодотворной жизни было пятеро сыновей. Они обосновались в различных сельских поместьях, за исключением третьего сына, Михаила Михайловича, который стал русским послом в Константинополе и которому позже предстояло оказать огромную услугу моему деду. Самый младший из сыновей, Григорий Михайлович, был, похоже, весьма неудачным: он прожил всего пятьдесят четыре года, предаваясь всяческим излишествам и разврату.