После этих военных маскарадов я почти что с облегчением надевал свой нелепый повседневный костюм. По крайней мере в нем мне не стыдно было смотреть фон Риббентропу в глаза. Неподалеку, в германском посольстве его отец портил кровь моему отцу. К этому времени Клоп уже имел должность пресс-атташе и все чаще получал выволочки за то, что не искажает новости сам, предоставляя трудиться редакторам в Берлине. Терпение у него кончалось. Через сэра Роберта Ванситтарта он тайно подал прошение о предоставлении ему британского подданства, а обязательное в таких случаях уведомление об этом намерении напечатал в газете, издававшейся на валлийском языке, который был не по зубам германской разведке. Однажды утром он вышел из посольства, чтобы больше никогда туда не возвращаться.
Именно в этот момент юный фон Риббентроп принял участие в школьном конкурсе художников, представив на него отвратительный триптих, на котором были изображены древние германцы, разбившие лагерь на фоне ослепительного рассвета. Их рогатые шлемы силуэтами вырисовывались на фоне алых и лиловых тонов небес, а латы белокурых женщин горели гадким оптимизмом. Эта гигантская работа носила название «Вооруженная сила». Таланта она, конечно, была лишена.
Благодаря фон Риббентропу я заработал мои первые деньги, в чем проявилась некая справедливость, хотя и не высшая. Я написал заметку о его художественных потугах: юный член национал-социалистической партии выбрал довольно оригинальный способ подражать своему фюреру. Заметку я отправил в редакцию «Ивнинг стандард». Ее опубликовали и в письме спросили, удовлетворит ли меня гонорар в семь с половиной шиллингов. Я забыл написать ответ, и мне прислали фунт, тем самым вознаградив не только мое ехидство, но и медлительность.
В школе мгновенно начался переполох. Похоже, что германское посольство было в ярости. Мой классный руководитель Боноут, бывший оперный певец, вызвал меня к себе в кабинет. В школе, как обычно, были не в курсе последних событий и считали, что мой отец по-прежнему состоит в штате министерства иностранных дел Германии. Мистер Боноут по секрету попросил меня проинформировать отца о происшедшем, чтобы выяснить личность виновника, — оказывается, в «Ивнинг стандард» ему отказались открыть источник утечки информации.
Я решил, что происшедшее не настолько серьезно, чтобы нарушать спокойствие моего отца, так что просто выждал пару недель, а потом явился к мистеру Боноуту и сообщил, что самое тщательное расследование не смогло выявить имя негодяя. Я только мог подтвердить, что германское посольство действительно в ярости.
Мистер Боноут хмыкнул:
— У меня складывается впечатление, что виновник далеко пойдет. Чертовски хитер.
— Да, — серьезно согласился я. — Но все же поощрять подобное не следует, не правда ли, сэр?
— Да, — подтвердил он, но добавил с озорной искрой в глазах: — Но, конечно, некоторые в поощрении и не нуждаются.
Вскоре фон Риббентроп вернулся в Германию, чтобы стать министром иностранных дел, и Рудольф уехал с отцом завершать свою подготовку в качестве завоевателя.
Тем временем для моего отца начались тяжелые времена. Меня взяли из школьного пансиона, и я стал приходящим учеником, потому что так было дешевле. И все-таки я не мог отделаться от неприятного ощущения, что по школьным счетам все равно не платили. Однако школа проявила исключительный такт: мне ни разу не дали почувствовать, что наше безденежье имеет значение. И у моих родителей тоже не было впечатления, будто в их затруднительном положении есть что-то необычное.
Моему отцу предлагали работу, но он нигде не мог удержаться. В какой-то момент он стал художественным обозревателем «Ньюс кроникл», но, памятуя о его бреде из-за маминого мольберта, я не сомневался, что его бескомпромиссно-эпикурейские взгляды там не приживутся. В конце первой недели он с обычными своими шуточками и каламбурами раскритиковал какую-то скульптуру Генри Мура и был страшно изумлен тем, какой скандал это вызвало. Затем его взяли, бухгалтером й театр «Водевиль». Помня о его неспособности помочь мне с домашними заданиями, я не возлагал особых надежд на эту попытку. И действительно, отец опять продержался там только неделю.
Мне было его ужасно жаль: бездеятельность заставляла его чувствовать себя униженным, что выражалось в приступах гнева, перемежавшихся периодами угрюмости. Он возмущался моими отметками и продолжал твердить, как блестяще учился в школе он сам, называя меня лентяем (что было несомненной правдой): Я сделал глупость: выбрал естественнонаучную, а не гуманитарную специализацию, просто потому, что двое или трое моих лучших друзей сделали такой выбор. И вот теперь мне приходилось иметь дело с немыслимым количеством математики, физики и химии.