Я никогда не просил больших сумм, слишком хорошо понимая трудности нашей жизни. Однако помимо свободы одеваться во что угодно я впервые погрузился в мир девушек.
Прежде я бывал на танцах, где деятельно и упрямо стоял у стенки, полагая, что нет смысла прижимать к себе партнершу в вальсе или танго, когда ваш ум целиком поглощен сложным ритмом танца. Другими словами, я не был прирожденным танцором — ни по сложению, ни по склонностям. Танцы казались мне не столько хореографией, сколько математикой, а наказание за ошибку было еще более ощутимым и наглядным, чем в школе: треск рвущейся ткани или вопль боли. Позднее я даже осмелился отклонить очаровательное приглашение (или это был приказ?) потанцевать с королевой, предупредив ее, каковы могут быть последствия подобной инициативы. Благодаря тому что с ходом столетий британская демократия достигла расцвета, мой отказ вызвал у Елизаветы II только любезную улыбку, тогда как при Елизавете I я наверняка расстался бы с головой. Хотя надо быть справедливым: я не так боялся бы протанцевать галантную гальярду с Елизаветой I юбки в то время были настолько пышными, что отдавить монаршую ногу можно было только по злому умыслу, но никак не из-за простой неуклюжести.
Мне даже случалось летом купаться нагишом в горных озерах вместе с девушками и женщинами под присмотром крестной, любившей природу. В силу ее туристских наклонностей наше единение с природой как правило проходило в каком-нибудь ледяном горном потоке, так что оцепенение, вызванное погружением в ледяную воду, имело тот же результат, что и ритм танца: все остальные чувства вытеснялись.
В театральной школе я впервые постоянно находился в обществе целой кучи девушек и женщин. К тому же весь первый день семестра они были облачены в черные купальники — вернее, все, кроме канадской девушки по имени Бетти (я не стану уточнять, как звучало ее имя полностью). Ей не успели прислать черный костюм, и она ежилась рядом с нами в розовых панталонах и бюстгальтере, напоминая нимфу с картины Рубенса, которая случайно забрела на шабаш ведьм.
Началась настоящая жизнь, хоть и с опозданием. Наконец-то рядом не было отца, и мой взгляд мог скользить по грациозным фигурам без его указаний и непрошеных комментариев. Карманные деньги были мне нужны как никогда.
У меня не было непреодолимой тяги к театру. Для меня он стал прибежищем от безнадежной погони за знаниями в Вестминстере, но я так до сих пор и не понял, как актерам удается запомнить столько слов, как не могу понять и того, как пианист не забывает нот. Однако еще в Вестминстере я начал писать пьесы. Насколько помню, первое мое творение представляло собой комедию-фарс-мелодраму-трагедию о чикагских гангстерах, оказавшихся в английской деревне. На каждой странице было по четыре-пять трупов, что подразумевало огромное количество действующих лиц второго плана. Я пытался писать ее на уроке математики, а учитель меня поймал и наказал, заставив остаться в школе после уроков. Поскольку в тот день я был единственным учеником, получившим такое наказание, учитель, надзиравший за наказанными, счел себя обиженным и предоставил меня самому себе. В результате я смог продолжать свое творчество в практически идеальных условиях.- Впрочем, пьеса все равно получилась никудышная.
После этого я писал другие пьесы: некое подражание Пристли под названием «Джексон», пьесу о простом человеке (но поскольку я ничего о простых людях не знал, получилась она довольно странной). Потом была драма под Пиранделло «Груз ответственности», в которой персонажи посредственного писателя оживали и доводили его до самоубийства. Написал я и драму в стихах об императоре Мексики Максимилиане, которая называлась, естественно, «Ла Палома». Но самой показательной, если не лучшей из этого жалкого списка оказалась пьеса под названием «Трио» — единственная автобиография под видом вымысла. Там говорится об отце, матери и сыне, а ссор и умственной и физической задерганности больше, чем в «Оглянись во гневе» (зато драматургической дисциплины гораздо меньше).