Единственной пользой от этой пьесы, которую я так и не закончил, была окрепшая убежденность, что моя главная цель в жизни заключается в том, чтобы уйти из дома. У меня не было мысли сбежать. Это не в моем стиле, и потом, было уже поздно делать подобные жесты. Мне не хотелось порывать отношений с родителями, но хотелось общаться с ними с позиции независимости и достоинства. А еще я надеялся — не могу сказать, были ли на то какие-то основания, — что без меня родители смогут вновь обрести то, что нашли друг в друге в те недолгие девять месяцев, пока не появился я, осложнив им жизнь.
Мне не терпелось самому отвечать за себя. Я восхищался работоспособностью мамы, ее стойкостью и умением выжидать, пока проблема не исчезнет сама собой: возможно, она получила эти качества в наследство от многих поколений умельцев, от архитекторов до кондитеров, от придворных музыкантов до сыроваров. Каждый вид деятельности представлял собой некое равновесие между логикой и вдохновением, бесконечным терпением и бесконечным трудолюбием, некое состояние одухотворенности, которая дается только полной сосредоточенностью.
В то же время я не доверял легкости отца, когда его ум невесомо порхал во всех направлениях, занятый светской болтовней, что ему так прекрасно удавалось. Он доставлял наслаждение своим друзьям, а еще большее — знакомым. Только в их обществе отец расцветал тем скоротечным сиянием, которое было так ему свойственно. Но стоило последнему гостю уйти, и он снова погружался в раздражительное и ворчливое уныние.
Я сознавал, что унаследовал характер от них обоих: во мне была и упрямая цепкость и светскость. И со всей серьезностью, присущей юности, я взялся за сознательное преобразование той мешанины, которую от них получил. Еще учась в школе мистера Гиббса, я ужаснулся собственной трусости, боязни боли, паники при виде незнакомых собак или летящих крикетных мячей. И к ужасу мамы добровольно вызвался принять участие в школьных соревнованиях по прыжкам в воду, ничего в этом не понимая. На глазах у всей школы и всех родителей я забрался на самую высокую вышку. Пути назад не было. Сверху я увидел квадратик зеленой воды размером с почтовую марку и почувствовал сильное сомнение, что вообще смогу попасть именно в бассейн. Неожиданно для самого себя (только так и можно было действовать) я грациозно выпрямился — и полетел вниз запутанным клубком плоти, пока не услышал оглушительный взрыв. Хлорированная вода зверски рвала мне ноздри и было такое чувство, будто в животе расстегнулась молния. «Не забывай держать ноги вместе!» — крикнул тренер, но я едва его расслышал, так звенело в ушах.
Окружающие весело улыбались: никто из них не подозревал, что в этом бассейне только что было одержана огромная победа. Я победил себя и свой страх, пусть даже не принес славы себе и своему классу. Теперь мне предстояло победить страх иного рода — нелепую и неуместную робость перед девицами. Я сочувствовал бедняжке Бетти, которая, подобно библейской Сусанне, смущалась в своем розовом нижнем белье в тот первый день нашей новой жизни. Подобное испытание было совершенно не для нее.
Всякий раз, когда нам надо было читать классические тексты, ее выбирали для исполнения любовных или, еще хуже, полуэротических творений озорных гениев прошлых веков. И даже такие сдержанные строки, как «...милый беспорядок ее наряда», заставляли несчастную Бетти заикаться и хихикать, заливаться густой краской и смущаться. Ее Голгофой стала пьеса Бомона и Флетчера, в которой ее напарнику предстояло сказать: «Тогда я отправлюсь в низины», что было тонким намеком не столько на географическую особенность местности, сколько на нижние части тела. Этого Бетти не выдержала: ее судорожный смех в конце концов перешел в горькие слезы. Надеюсь, что она счастливо вышла замуж и находится вдали от лап распутных поэтов: ведь именно она помогла мне понять, что все мои проблемы — сущий пустяк.
Мишель Сен-Дени, спортивный француз с коротким и римским носом, раздувал ноздри, словно норовистый конь, и сжимал в зубах старую трубку. Его огромная голова была покрыта короткими желтыми волосами, наружности он был пугающей, а его преданность театру можно было сравнить только с рвением священнослужителя, посвятившего жизнь Богу.
В течение целого семестра нам предлагали быть любым животным по нашему выбору, чтобы «развивать воображение». Наиболее честолюбивые и энергичные учащиеся выбрали роль диких хищников или их жертв — у кого к чему была склонность. Бедняжка Бетти разгуливала в образе лося из родных канадских лесов, путаясь рогами в воображаемых зарослях и спасаясь от эротичных воинов-индейцев. А одна угреватая южноафриканская девица перещеголяла Бетти как в скорости, так и в пугливости, превратившись в окапи. К концу семестра она сильно похудела и впала в депрессию.