Благодаря дару предвидения, который срабатывает у меня даже в самых необычных условиях, я решил стать саламандрой и в течение трех месяцев просто дремал на солнышке, время от времени приоткрывая один глаз, чтобы насмешливо посмотреть на преподавателей и, стремительно высунув язык, проглотить зазевавшуюся муху. Это упражнение помогло мне понять не столько то, о чем думают ящерицы, сколько то, каков я сам.
В начале обучения основное внимание весьма уместно уделялось физической гибкости — искусству, которому нас обучала миниатюрная дама по имени Герда Ринк. Она работала над моими неуклюжими конечностями так, словно у меня были задатки стать Нижинским. Я старался вознаградить ее терпение и доброту, насколько это было в моих силах. Я, конечно, не слишком многого достиг, но по крайней мере осознал возможности физической координации и понял, насколько она важна для актера.
Мистер Скотт и мисс Айрис Уоррен усердно занимались нашим дыханием и нашими голосами. Мой собственный-голос постепенно набирал силу, и я избавлялся от едва слышного бормотания, вызванного стеснительностью. Я делал медленные, но заметные успехи, а оценки получал гораздо более трезвые и суровые, чем в Вестминстере или у мистера Гиббса.
«Ему еще работать и работать». «До сих пор недопустимо скован». «Не может толком ходить, бегать и прыгать». «Во время гимнастики вечно отвлекается». «Голос тусклый и очень монотонный». Меня ждало незавидное будущее. Отец, который к этому времени сменил монокль на очки, не желая, чтобы его считали пруссаком, читал эти замечания со все возрастающей тревогой.
— В твоем возрасте, — говорил он, — я был гибким, как ива. Я великолепно бегал, прыгал и ходил, я никогда не отвлекался, и голос у меня был звучный и выразительный. Ничего из тебя не выйдет. Ничего!
Отец стал чувствовать себя гораздо увереннее с тех пор, как нашел работу, настолько секретную, что ее характер был очевиден. У нас на квартире часто появлялись странные гости: британские полковники, настолько немногословные, что сама их внешность напоминала сложнейший шифр, и иностранные джентльмены, которые обменивались многозначительными взглядами, стараясь при этом сделать вид, что вовсе друг на друга не смотрят. В доме царила атмосфера недомолвок и недосказанности, и мне было приказано не задавать вопросов — никогда и никаких. Одного этого, естественно, было достаточно, чтобы я понял очень многое.
Когда отец ушел из министерства иностранных дел Германии, несколько влиятельных англичан, включая главу агентства Рейтер сэра Родерика Джонса, отказались поддержать прошение отца о британском гражданстве под тем предлогом, что подобный их поступок может «оскорбить германское правительство». Сэр Роберт Ванситтарт не считал нужным обращать внимание на чувства нацистов,так что, когда Клоп в последний раз выходил из здания посольства Германии, у него в кармане уже лежал британский паспорт. Реакция министерства иностранных дел была мгновенной: отцу было приказано немедленно вернуться в Берлин «для доклада». Спустя полчаса после этой телеграммы министерства иностранных дел пришла еще одна, из Генерального штаба: моему отцу, бывшему офицеру и кавалеру Железного креста, было отдано распоряжение ни в коем случае не возвращаться в Германию. Интересное свидетельство царивших в то время настроений!
Однажды, уже в 1938 году, вернувшись домой из театральной школы, я застал Клопа в несвойственном ему волнении. На столе расставлены бокалы, бутылка шампанского во льду, открытая коробка сигар.
— Ты сегодня поздно, — бросил он мне.
Я начал лихорадочно придумывать оправдание.
— Мне не до того! — прорычал отец. — Ты сейчас пойдешь в кино.
— Что смотреть? — спросил я. Мы раньше иногда всей семьей ходили смотреть какой-нибудь фильм, но отец еще никогда не отправлял меня в кино одного.
— Какая разница.
-— Но мне нужны деньги.
— Опять!
Последний раз он давал их мне в 1934 году.
В сильном раздражении он начал шарить по карманам и неохотно извлек оттуда шестипенсовик.
— Билет стоит дороже.
— Не обязательно покупать самый дорогой.
— Самый дешевый все равно стоит дороже, — урчал я.
— С каких это пор? возмущенно вопросил он, словно я сообщил ему о начале военных действий.
— Уже года два, — ответил я.
— И сколько он стоит теперь?
— Девять пенсов.
— Девять пенсов! — вскрикнул он.