Войну объявили в одиннадцать часов утра в особенно погожий воскресный день, а уже через полчаса завыли сирены, возвещая первый налет на Лондон. Вместо того чтобы бежать в назначенное бомбоубежище, мы широко распахнули окно и вылезли на наш крошечный и грязный балкончик, чтобы посмотреть на воздушный бой. На всех балконах нашей улицы тоже были зрители. Вот вам и правительственные брошюрки с их инструкциями!
Спустя несколько минут выяснилось, что за вражеских налетчиков приняли стаю бакланов без каких бы то ни было опознавательных знаков на крыльях. Это было достойным началом «Странной войны».
Я по-прежнему жил дома, не имея никаких перспектив на ближайшее будущее. Я вырос из той комнаты, в которой жил последние семь или восемь лет, и усердно и приниженно пытался не попадаться под ноги тем таинственным людям, которые по-прежнему забивали нашу лестницу. Настроение у отца было лучше обычного: в нем силен был дух приключений, и теперь, когда нарыв был вскрыт и война действительно началась, он буквально ожил. Как-то’ вернувшись домой из Вестминстера, я застал отца в слезах, что было непривычно и неловко. Это был день, в который Муссолини напал на Эфиопию, и Клоп плакал от лица своих эфиопских предков. В своей решимости быть как можно более британцем, он ничего мне про них не рассказывал, почему-то решив, что на меня отрицательно повлияет известие о «капле дегтя» в моих жилах. Даже моя мать в своей книге не выдала этой страшной тайны. Видимо, она тоже считала, что этим может «подвести своих».
Как бы то ни было, теперь, когда мистер Чемберлен опозорился, а война бесповоротно началась, Клоп стал достаточно жизнерадостен даже в кругу своих самых близких людей — до такой степени, что предложил мне не сидеть без дела в ожидании призыва, а вступить в военную разведку. Он даже пошел настолько далеко, что устроил мне некую встречу, которая должна была состояться у входа в метро на Слоан-сквер. Я едва поверил своим ушам, настолько действительность рабски следовала литературе. Мне следовало подойти к мужчине, который будет читать «Ньюс Кроникл», и спросить его, как добраться до Итон-сквер. Он спросит меня, какой номер дома мне нужен. Мне следовало ответить, что девятый, после чего мы вместе отправимся на прогулку.
В назначенный час я явился к станции метро на Слоан-сквер и увидел мужчину, который держал номер «Ньюс Кроникл» так, что было понятно — он ее не читает, а просто кого-то ждет.
— Вы не скажете, как пройти на Итон-сквер? — спросил я.
Он опустил газету и начал рассматривать меня, как можно рассматривать только того, кого собираются завербовать на секретную службу.
— Какой номер? — осведомился он. Было видно, что он человек немногословный.
— Номер девять.
— Прекрасно, — сказал он, засовывая газету в карман плаща. — Я покажу вам, в какую сторону идти. Будьте любезны пройти со мной...
Мы шли вместе, но он на меня не смотрел, и поэтому я тоже не решался на него смотреть.
— Ваш родитель подробно и с гордостью рассказал мне о вас, — сказал он. — Какое вы получили образование, чем увлекаетесь и тому подобное. Поэтому я спрошу вас только одно: почему вы решили, что такая работа вам подходит?
— Не знаю, — ответил я. — Хорошая память. Языки.
— Sprecken see Dutch? — осведомился он.
— Ja, — ответил я и даже краем глаза сумел увидеть, что произвел на него немалое впечатление.
— Parlez-vous les francais?
— Oui, monsieur.
— Молодец...
Спустя немного времени он посмотрел на часы и вспомнил, что у него срочная встреча. Он ушел, и я намеренно не пошел следом за ним. Не знаю, почему, но у меня создалось впечатление, что такие люди просто терпеть не могут, если за ними следом кто-то идет.
Результат встречи разрушил мои честолюбивые планы стать Джеймсом Бондом. Мне было сказано, что я не подхожу для них, потому что лицо у меня не из тех, что легко теряются в толпе. Однако по здравому размышлению именно то свойство, которое сделало меня негодным для шпионажа, придало мне странный для безработного актера оптимизм. Клопа моя последняя неудача, напротив, несколько опечалила, словно я каким-то образом отказался продолжить семейное дело.
Среди тех, кто в течение многих лет терпел мои домашние выступления, была некая мисс Бэбс Ортвейлер, теперь ставшая миссис Хилтон, хорошая знакомая моих родителей, которая устроила мне прослушивание у Леонарда Сакса, южноафриканского актера, который содержал викторианское кабаре, носившее название «Театр актеров».
Я исполнил перед ним монолог, основанный на происшедшем в реальности визите в Вестминстер престарелого епископа из колоний. Он прочел в аббатстве проповедь, живописавшую продвижение воинства Христова в самое сердце черной Африки. При этом итог каждого своего поучения он излагал на суахили. Старик либо забывал, либо не считал нужным переводить свои мудрые высказывания на английский для просвещения британских мальчиков. Я довольно жестоко приспособил проповедь восьмидесятилетнего старца для моих гнусных целей, прошел прослушивание и начал выступать в «Актерах» в обществе знаменитостей.