Мама познакомила меня с фактами жизни постыдно поздно, а отец стеснялся говорить о мужчинах, хотя всегда был готов болтать о женщинах. При этом я довольно долго просто не верил услышанному, а моей первой реакцией был удушающий ужас. Я, например, не понимал, как мне удалось пережить девять месяцев заключения в животе, без глотка свежего воздуха. Потом я свыкся с этой мыслью и пришел к выводу, что все это весьма странно, но не более странно, чем всякие другие жизненные явления.
Я всегда на полшага отставал от других: у меня не было братьев и сестер, и я рос в атмосфере утонченности, не преодолевая тех препятствий, которые так важны для умственного и физического равновесия. Можно сказать, что мою умственную пищу составляли одни деликатесы и искусственное питание.
Я был чересчур хорошо подготовлен к жизни утонченной, но был совершенно не готов к бурным водам и сильным ветрам. Конечно, я сознавал свои недостатки, но полностью понял проблему только когда у меня самого появились дети.
Сколько бы люди ни возмущались тем, что принято называть веком вседозволенности, я уверен — открытое общение, пусть даже доведенное до крайности, бесконечно лучше сумрака невежества. Поколение, освоившее свою плотскую природу, несравненно предпочтительнее того, которое прикрывало незнание условностями и лицемерными букетиками набожности и пуританского воспитания. Даже порнография, эта противоположность эротики,часто выступает как освободительница от гораздо большего зла — общественной цензуры.
Может показаться странным, что я с таким жаром пишу о битве, в которой победа уже одержана. Я лишь хочу напомнить маловерам о том, что дела не всегда обстояли так, как сегодня. Хотя мужчины и женщины всегда находили какие-то обходные пути, до сравнительно недавнего времени как среди родителей, так и в образовательных учреждениях существовали предрассудки, накладывавшие табу на вопросы бытия, без которых немыслимо человеческое счастье.
Первое, что я осознал, — это необходимость экономии. Мы переехали из пентхауса в полуподвальную квартирку на Редклифф-роуд, пав с утонченных высот до уныния повседневности, которое как нельзя лучше подходило бы к морали Средних веков. Практически единственным нашим имуществом был маленький спаниель, у которого в пещерном мраке нашего обиталища начались эпилептические припадки. Газовая горелка работала от счетчика, который принимал шиллинги или, во времена безденежья, пенсы. Густо пахло сыростью и кошками. Единственным преимуществом этого убогого жилья был сад — по-викториански мрачный лоскут редкой травы, где вся зелень казалась на несколько тонов темнее обычного, а сломанные решетки провисали под слоями прочно въевшейся пыли. Там же стояли разбитый шершавый стол с дыркой посредине (в счастливые времена в ней устанавливался зонт) и пара белых плетеных стульев с ножками разной длины и самоубийственной склонностью расплетаться. Не самое идеальное место для медового месяца. Но и время для медового месяца было не самое идеальное..
Начались массированные дневные налеты. Небо заполняли сотни самолетов. Апофеоз наступил одним погожим летним днем, когда к немцам присоединились деревянные самолеты итальянцев. Была поставлена цель уничтожить британскую авиацию. Мы сидели в саду и пили чай, ощущая себя почетными гостями, которые с отстраненным интересом монарших персон наблюдают драму, развертывающуюся над их головами. Там были пламя, шлейфы черного дыма, блеск металла на солнце, шум тысячи бормашин и даже парашюты, которые медленно относил в сторону ветер. И все же, как мы ни старались, нам не удавалось отождествить это зрелище со множеством человеческих трагедий. Благодаря кино звуки выстрелов всегда казались мне ненастоящими — даже когда стреляли в меня.
Ревю сошло со сцены, а отец начал совершать опасные поездки за границу. Мать переехала в деревню, где ей предстояло провести всю ее оставшуюся жизнь, за исключением одного недолгого периода в Лондоне. Мне начали предлагать роли в кино. Все началось с по-лудокументального фильма «Майн кампф — мои преступления». В нем я исполнял роль Ван дер Люббе, придурковатого голландца, обвиненного в поджоге рейхстага. Мне приклеили нос из воска, сделавший меня похожим на сифилитика, и прыщ на щеке,- из-за чего я выглядел еще более виноватым. Моим следующим фильмом была возмутительно короткая лента с названием «Привет, слава!», в которой я исполнил всего один монолог, а потом лез по усеянной звездами веревочной лестнице и махал рукой актрисе Джин Кент, та тоже карабкалась по лестнице и делала это более ловко, чем я. Как вы понимаете, мы символизировали собой множество молодых людей, которым предстоит оказаться на вершине славы.