Но какими странными ни казались причуды деда, не они заставили его жену искать, с кем утешиться. Он, похоже, все это игнорировал — ведь для него развод был еще менее приемлем, чем прелюбодеяние. Жена, однако, не разделяла этого его убеждения и в конце концов сбежала с капитаном какого-то корабля. Это был, наверное, наилучший выход для всех сторон. Уже после второй мировой войны я получил милое письмо от австралийского летчика, который оказался ее внуком. Он не только представил доказательства того, что ее бегство не выдумка, но и объяснил, в каком направлении уплыл ее корабль. Впрочем, еще до этой счастливой развязки она пыталась избавиться от моего деда с помощью садовника, с которым имела отношения на манер леди Чэттерли из знаменитого романа Лоуренса. Зная вспыльчивость моего деда, заговорщики забили дуло его пистолета свинцовой пробкой: идея состояла в том, чтобы заставить его выстрелить в них. Пистолет бы взорвался и разнес деда на куски. Им не повезло: мой дед оказался человеком дотошным и заметил, что кто-то пытался испортить его оружие. Насколько я знаю, садовника он уволил.
Развод заставил Платона Григорьевича задуматься о своей жизни, и в конце концов он уехал из Италии в Святую Землю. Там, в Яффе, он построил огромный дом, который позже был переоборудован в гостиницу «Парк», а когда я писал эту книгу, там жил английский викарий со своей немногочисленной семьей. Именно в этом доме родились мой отец, три его брата и сестра. Матерью им была женщина, чье происхождение до сих пор скрыто завесой тайны.
Как я уже упоминал, отцом ее был швейцарский пастор из Рейнфелдена, который (об этом свидетельствует старинная фотография) стал миссионером в Эфиопии. Подобно многим швейцарцам, он, похоже, хорошо разбирался в технике и среди прочих миссионерских занятий изготовил для сумасшедшего негуса Феодора пушку. К этой пушке беднягу и приковали, чтобы он не мог сбежать и изготовить такую же кому-нибудь другому. Кое-кто может счесть, что подобный поступок подтверждает безумие негуса, однако мне эта мера представляется весьма эффективной, хотя и несколько примитивной. В результате этого моя бабка, которую назвали Магдаленой, родилась в походной палатке во время битвы при Магдале, пока металлическое детище ее отца сотрясало его на поле боя. В этой битве эфиопским войскам противостояла британская армия под командованием лорда Непира, и проигравший сражение негус покончил с собой.
По материнской линии бабушка была как-то связана и с Гоа, португальской колонией в Африке. А самая младшая ее сестра еще до недавнего времени была фрейлиной при дворе Хайле Селассие, а потом получила апартаменты во дворце губернатора Асмары, где климат больше подходил для ее больного сердца. Это указывает на то, что семья моей бабки явно имела вес при дворе эфиопских императоров.
Я хорошо ее помню: это была женщина простодушная и глубоко сентиментальная. История распятия Христа неизменно повергала ее в слезы, словно это была не вселенская трагедия, а глубоко личное горе. Когда рассказ доходил до двух разбойников, она начинала рыдать. У нее была привычка ловить меня и сажать к себе на колени, чтобы рассказать что-нибудь на ночь. Она прижимала меня к пышной груди, и моя фланелевая пижама промокала от слез и начинала холодить кожу. Иногда я просил ее, чтобы она рассказала мне что-нибудь попроще, но даже если ее рассказ начинался с волков и поросят, фей и прочего, улица с пряничными домиками быстро приводила нас на Голгофу, так что и во сне меня мучила тайна страстей Господних.
Надо полагать, что мой отец подвергался той же процедуре — возможно, даже с большей интенсивностью, поскольку его мать была тогда моложе и слезы у нее были еще холоднее. Возможно, именно поэтому мой отец оказался совершенно нерелигиозным человеком: он не был ни богохульником, ни агностиком, его просто совершенно не интересовали эти вопросы. Он не испытывал ни малейшей потребности ни принять религию, ни отвергнуть ее, ни даже бояться ее как суеверия. Ее для него просто не существовало.
Он сам признает, что был страшно избалован: вполне естественный результат в отношении дара небес после семи лет бесплодных попыток обзавестись потомством. Потом в семье родилось еще четыре ребенка, но весь жар благодарности был сосредоточен на моем отце, он всегда и во всем был прав. И тем не менее не все было безоблачно. Мой дед часто ставил своих близких в неловкое положение. Он был страшно нелюдим, до такой степени, что мог уйти к себе, если ему надоедали гости, и в то же время часто появлялся на берегу голым. Ему не приходило в голову, что существует какая-то разница между одетым и раздетым человеком: возможно, это можно считать идеальной незакомплексованностью, однако по отношению к тем, кто не одарен таким равнодушием, подобное поведение надо признать не слишком тактичным. А еще он не мог понять, почему совместный прием пищи считается способом общения, и говорил, что если бы люди вместе испражнялись, ненавистные ему контакты были значительно короче. Другими словами, он считался человеком эксцентричным, а такие люди обладают даром ставить своих детей в неудобное положение.