В Лондоне, встретившись с военными психиатрами, мы обсудили, как нам избежать возвращения в свои части. Эта угроза была особенно серьезной для Кэрола Рида, поскольку он не был приписан ни к какой части и получил звание капитана специально чтобы возглавить эту работу. Его вообще могли отправить куда угодно. Надо сказать, что офицер из него вышел даже более неудачный, чем из меня рядовой. Он носил форму с величайшим шиком, но, видимо после режиссуры в каких-то исторических фильмах, у него возникла привычка приподнимать шляпу, когда ему отдают честь. Я смертельно боялся, что меня отправят назад в полк и мысленно представлял себе реакцию полковника. «А, вот и вы! Так... Откуда?.. Из Дар-эс-Салама... из карцера... из Мейдстона?». Отчаяние придало мне красноречия. Я предложил создать фильм специально для новобранцев, в котором с помощью мягкого юмора будет создан некий мостик между гражданской и военной жизнью.
Поскольку ни психиатры, ни Кэрол Рид никогда не были рядовыми, они выслушали меня с пугающим уважением, к которому я совершенно не привык. Эрик, который служил в артиллерии, согласился, что такой фильм был бы полезен, поскольку в современном мире непозволительно воспринимать исполнение патриотического долга как наказание.
6 октября 1942 года в одном из лондонских театров прошла премьера «Дома раскаяния» — той самой пьесы, которую так похвалил Эгейт. Ее прекрасно поставил Алек Клюнс, а отзывы она получила такие, каких больше на мою долю не выпадало. Заголовок в «Дейли Мейл» смело провозглашал: «Лучшая пьеса военных лет». Журналисты загнали меня в Гайд-парк и сфотографировали, как я обнимаю Изольду и улыбаюсь. Кроме того, пьесу напечатали, так что я имел удовольствие увидеть свои слова в типографском шрифте. Пьесу я посвятил Герберту Фарджону. Я получил признание, и это добило психиатров: они решили, что фильм для новобранцев снимать стоит.
По соображениям административного характера меня прикомандировали к Управлению кинематографии британской армии — подразделения, состоявшего из киношников, притворявшихся солдатами. Квазивоенная атмосфера отнюдь не способствовала творчеству, а солдаты из нас получались негодные, поскольку в прошлом все мы были артистами и техническими работниками, которых связывали общие интересы и привычка к свободе. Несмотря на разрешение ночевать дома, мне еще затемно приходилось добираться через весь Лондон, чтобы со столовым прибором в руках прошагать в кафе-молочную на завтрак. Раз в неделю мне надо было всю ночь стоять в карауле в парке Уэмбли, на тот случай если немцы попытаются захватить наши фильмы.
Конечно, мое существование все равно было гораздо более приятным, чем прежде, однако и оно изобиловало административной дурью, единственной целью которой было помешать хорошо работать. Однако я научился хитрить. Лондон был настоящим кошмаром для рядового: каждые пару шагов вам попадался кто-нибудь, кому следовало отдать честь. Поскольку единственная шинель, которая оказалась достаточно широка в плечах, чтобы я мог ее натянуть, доходила до самой земли, я надевал ее даже тогда, когда погодные условия этого не требовали. Свой форменный берет я заколол изнутри булавкой так, чтобы кокарда полка оказалась внутри складки. Я не снимал очков, курил сигареты в длинном мундштуке и носил с собой пустой портфель. В результате этого я больше никому не отдавал чести, зато меня приветствовали поляки всех званий.
Однажды, находясь в увольнении на двое суток, я, в виде исключения, все-таки отдал честь какому-то французскому офицеру. Поскольку мы не были обязаны приветствовать офицеров иностранных армий, мой жест застал его врасплох. Он остановил меня и на не слишком хорошем английском спросил, почему я отдал ему честь.
Не подумав, я ответил ему по-французски, что скучаю по Франции. Офицер тут же разрыдался. Я не мог отвязаться от него в течение практически всего увольнения: мы переходили из бара в бар и пили за вечную дружбу. Он был не в том состоянии, чтобы назвать свое имя, а если бы случайно и проговорился в самом начале нашей одиссеи, то я был не в таком состоянии, чтобы запомнить эту мелкую деталь. Больше я никогда не отдавал чести офицерам во время увольнения.