Мой статус по-прежнему оставался неопределенным. Легко набрать группу из офицеров и дать им некое задание, а вот ввести в такую группу рядового практически немыслимо. Во времена Ватерлоо такой аномалии не было места, не было ей места и сейчас, поскольку с тех пор мышление военных мало изменилось. Единственное оправдание длительного контакта рядового с офицером — это служба в качестве слуги офицера, то есть денщика. И меня сделали денщиком Дэвида Найвена. Громко мне было приказано следить, чтобы его ремень и сапоги всегда блестели, а шепотом — помочь сделать фильм, который был бы не хуже «Нового жребия».
С моей точки зрения работа в «Ритце» имела несколько преимуществ. Благодаря заступничеству Найвена мне было разрешено не тащиться через весь Лондон на рассвете, чтобы строем пройти на завтрак. Кроме того, я получил придуманный Найвеном пропуск, в котором военной полиции, если бы она меня схватила, сообщалось, что «В ходе выполнения задания предъявитель сего может ходить куда угодно и делать что угодно по своему усмотрению». Как-то около театра «Ипподром» меня остановил военный патруль и потребовал предъявить пропуск. Когда он прочел, что там было написано, у него отвисла челюсть, и он спросил меня: «Где это ты такой заполучил?». Я ответил, что такие пропуска выписывают крайне редко, но зато на них к тому же стоит автограф Дэвида Найвена. Он послал меня так далеко и красноречиво, что даже в наше вольное время я стесняюсь его процитировать. Однако это показывает, как сильно он мне позавидовал.
Работа в «Ритце» была сопряжена с одним серьезным недостатком. Все мои знаменитые коллеги до войны успели составить кое-какие капиталы, и поэтому у них водились деньги. Я ничего сделать не успел. И вот, работая над сценарием, они звонили в ресторан и заказывали на всех выпивку. Мое смущение увеличивалось с каждой рюмкой, поскольку я был совершенно не способен на ответный жест — в тех редких случаях, когда я все-таки вызывал официанта и приказывал подать всем еще выпить (надеюсь, так же небрежно, как остальные), мне приходилось тратить на это десятидневное жалование.
Дома у меня была одна-единственная ценная вещь, приобретенная по легкомыслию. Это была «обнаженная» Дерена. Я отнес ее в магазин, где мне сказали, что она «не на уровне», что этот Дерен «не очень хорош», и предложили шестьдесят фунтов. Я подсчитал, что с помощью этой суммы смогу хотя бы два месяца ответно угощать моих коллег-офицеров.
Спустя много лет после окончания войны Дэвид Найвен пригласил меня на обед. И там, на стене я изумленно увидел моего Дерена. Я поинтересовался, откуда у него эта картина.
— Это чуть ли не самая выгодная покупка за всю мою жизнь, —ответил он. — Помнишь, мы все работали в «Ритце»?
Я почувствовал, что бледнею.
— Так вот, я купил его у антиквара за шестьдесят пять фунтов.
Чуть раньше, еще числясь в пехоте, мне поручили написать для небольшой лондонской галереи текст к каталогу выставки портрета. В нем должно было говориться о человеческом лице. Гонорар пять фунтов. Когда я принес им свой текст, составленный на полу казармы при тусклом свете фонарика с севшей батарейкой, владелец галереи сказал, что он закрывается и не в состоянии заплатить пять фунтов. Увидев, как сильно я расстроился, он добавил, что может только дать мне одну из картин своей галереи. Я взял, но был настолько зол, что даже не пожелал ее рассмотреть. Только в 1965 году, когда я начал строить себе шале в Швейцарии, то разобрал все свои старые вещи, чтобы выяснить, что же у меня есть. Обнаружил эту картину и впервые на нее посмотрел. Оказалось, что это большая акварель Кокошки.
Да, несправедливость далеко не всегда направлена против нас. Мне искренне жаль тех торговцев: в обоих случаях они продешевили.
Работа над фильмом продвигалась, и нам определили военных советников, которые обладали достаточно высокими чинами, чтобы доставать все необходимое, но чья помощь на фронтах не требовалась. Из-за этого мы все время сталкивались с офицерами, временно попавшими в опалу из-за того, что поругались с Монтгомери. Таких оказалось немало. Первый сразу же внушил к себе глубокое доверие. У него были аккуратные черные усики и честные карие глаза, а в руке внушительный кожаный портфель. Я решил, что в нем полно секретных документов, но когда консультант в конце концов его открыл, там оказалось полным-полно трубочного табака. Другими словами, он набивал себе трубку прямо из портфеля. Извиняющимся тоном он сказал, что уже довольно давно не имел дела с действительной службой.
— Один офицер, — сказал Эрик Эмблер, заглядывая в сценарий, — ведет своих людей мимо тесного построения, готовящегося атаковать неприятеля. Внезапно раздаются выстрелы. Что сделает офицер?