Премьера прошла неплохо, так что мне вместе с актерами пришлось выйти на поклоны. Эта была моя первая пьеса, которая выдержала больше ста представлений, и Джеймс Эгейт в своей рецензии отозвался обо мне как о «лучшем мастере драматургии, работающем сейчас в британском театре». А когда я вернулся в госпиталь, меня обвинили в том, что я вышел на поклоны в военной форме, но замшевых туфлях.
Прежде чем мне успели назначить наказание за это неслыханное нарушение военного устава, психиатр поспешно выписала меня из госпиталя, направив в отдел развлечений. Сначала я вернулся в армейскую службу кинематографии, где мне был оказан холодный прием. Новый старшина отпустил несколько едких замечаний насчет того, что я—псих. При этом его глазки пристально впивались в меня, выискивая свидетельства моей ненормальности. Взвалив мне на спину мой увесистый вещмешок, он затянул лямки так, что я оказался словно в корсете, и на прощанье заявил: «Учтите, кто бы ни оказался вашим следующим старшиной, вы будете вспоминать обо мне как о человеке мягком и добром. Ясно?».
Эти слова прозвучали злобным рыком. Я прибыл по назначению — в викторианское здание на Гровнор-сквер — и встретился со своим новым старшиной. Он мне улыбнулся и сказал: «Ну-ка, давайте я помогу вам снять этот гнусный мешок». При этом он говорил с таким же напором, как его двойник из Уэмбли.
Меня отправили в Солсбери, где я поставил «Соперников» Шеридана. Эдит Ивенс, которая всегда готова была принимать участие в работе на победу, впервые в своей долгой и блестящей карьере сыграла роль миссис Малапроп, а я попытался освоить роль сэра Энтони Абсолюта. В числе исполнителей были как военные, так и гражданские актеры, и вдобавок нам придали восемь музыкантов оркестра берлинской филармонии с дирижером, младшим капралом профессором Рейнхардом Штрицелем, и семь музыкантов из венской филармонии с дирижером, рядовым профессором Рудольфом Щастны. Все они числились в саперно-строительных частях, где британская армия организовала резерв иностранных специалистов, рвущихся внести свой вклад в борьбу с Гитлером.
Репетиции проходили с переменным успехом. Оркестр разделился на две фракции: первая скрипка и дирижер, профессор Штрицель, не ладил с первой виолончелью, профессором Щастны, и дело кончилось ужасным скандалом — бурей в стопке со шнапсом, — во время которого младший капрал Штрицель пригрозил посадить рядового Щастны под арест. Тыкая кончиком смычка в свое лычко, он с ужасным немецким акцентом вопрошал: «Фы снаете, што эта такое?».
Конфликт только усугубило вмешательство Эдит Ивенс, которая напомнила всем, что мы ставим пьесу с музыкой, а не оперу с диалогами. Музыкальное соперничество Австрии и Германии было немедленно забыто, и все пятнадцать музыкантов ополчились на музу драмы — а конкретнее, на Эдит Ивенс. Когда они гуськом выходили из зала для репетиций, чтобы уступить место мимансу, профессор Штрицель, подхватив футляр со скрипкой так, словно в нем лежал пулемет, в упор посмотрел на бедняжку Эдит и с угрожающей многозначительностью произнес: «Не снаю, чем эта фсе... кончится!».
Пьеса шла в гарнизонных театрах с очень сдержанными, но выразительными декорациями, которые можно было быстро менять. Премьера состоялась в Солсбери и имела немедленный успех. Один заслуженный адмирал даже признался Эдит Ивенс: «Клянусь Богом, стыдно признаться, но это первая пьеса Шекспира, которую я посмотрел, если не считать Ричарда из Бордо!».
Единственный недостаток гарнизонных театров заключался в том, что там нельзя было спрятать оркестр. Музыканты сидели на одном уровне со зрителями, и только актеры были приподняты над залом. В день премьеры я заметил, что оркестранты принесли с собой миниатюрные шахматы, чтобы чем-то себя занять во время драматического действия, и ползали взад-вперед, чтобы сделать ход. Насколько я понял, это был постоянный турнир Берлин против Вены.
Я только надеялся, что Эдит не заметит происходящего, но на четвертый день, во время блестящей тирады, она вдруг замерла. Ее взгляд упал на крошечную доску как раз в тот момент, когда австрийский скрипач заметил брешь в обороне противника и на четвереньках пополз вперед, чтобы нанести ему удар на поражение.
Она запнулась, сбилась — но тут ей на помощь пришел актерский инстинкт. Посмотрев на меня, она разобижено спросила: «Что вы сказали?».
Я решил, что не дам себя застигнуть врасплох, и сымпровизировал какую-то бессмыслицу в стиле Шеридана. И хотя ни я сам, ни зрители понятия не имели, что это я несу, я произнес свою замысловатую фразу с такой убедительностью, что нас приветствовали взрывом аплодисментов.