На третий день съемок он появился на площадке в великолепном настроении, наполовину фальстафовом, наполовину — в своем собственном, громко провозглашая радость жизни, но сильно присвистывая на шипящих звуках. При этом он явно приписывал этот звук кому-то другому, поскольку все время оглядывался, отыскивая источник этого свиста. Было ясно, что он оставил зубы дома. Мы с Микки переглянулись, едва сдержав желание рассмеяться. ......
— Почему мы не снимаем? — резко свистнул Ральф, успев рассердиться на задержку.
Микки улизнул, чтобы позвонить Ральфу домой, а я запаниковал: двадцатичетырехлетний режиссер, которому предстоит объясняться с одним из величайших актеров нашего века.
— Камера сломана, — глупо ответил я.
К сожалению Ральф увлекался не только скоростью и всем, что с ней связано, но и возился с разными машинами, и поэтому направился к камере, чтобы посмотреть, не сможет ли он ее починить.
— Мне сказали, что камера сломалась, — сказал он Джеку Хилдъярду, нашему оператору.
— Нет, — ответил Джек (вполне естественно, он ничего не слышал).
— Что за свинство! — вскричал Ральф, снова свистнув так сильно, что Джек вздрогнул.
— Почему вы сказали мне, что камера сломана? Она в порядке, — сказал Ральф, глядя мне в глаза.
— Это все моя неопытность, — взмолился я, — дело в микшере.
— В микшере?! — заорал Ральф, свистнув с такой силой, что звукооператор поспешно вывернул все рукоятки на своем аппарате до нуля.
Ральф проследовал к нему.
— Я слышал, что микшер вышел из строя, — сказал он, особенно пронзительно присвистнув на последнем слове.
— Да. Он не работает, — подтвердил сообразительный звукооператор.
Тут как раз вернулся Микки.
— Вам звонят из дома, мистер Ричардсон, — сказал он.
— Нет, я занят! — капризно воскликнул Ральф. — Я работаю и не хочу подходить к телефону.
— Может, дело срочное, — предположил я.
— Нет, — непререкаемо ответил он.
— Но раз мы все равно не можем снимать...
— Дьявольщина! Все это просто невыносимо! — взъярился он и отправился к телефону.
И почти тут же вернулся, прижимая руку ко лбу и чуть пошатываясь.
— Что случилось? — встревоженно спросил я.
— Пустяки, пустяки. Мигрень. Начинается совершенно неожиданно. Это из-за... Но зачем обременять вас такими вещами? У меня есть порошки — рецептурное лекарство, понимаете ли... А я сдуру забыл дома... Их сейчас привезут. Скоро, прямо сейчас. Может, я пока прилягу...
Микки увел его; казалось, на него напал приступ тропической лихорадки, которую он получил когда-то, врезавшись на мотоцикле в пальму.
Спустя двадцать минут к воротам студии подъехал «Бентли»: мистеру Ричардсону привезли небольшой пакет.
Десять минут спустя вновь появился Ральф, к которому вернулось прекрасное настроение.
— Мне уже гораздо лучше. Mens sana in corpora sano, — объявил он. Столько латыни и никакого свиста. Звукооператор наладил свою аппаратуру, и мы прекрасно поработали.
Фильм имел немалый успех, отчего все решили, что я режиссер с большим будущим. Один я знал, что стремлюсь совсем не к этому. Привычки и склонности привязывали меня к слову, так что чисто зрительное воображение у меня не могло развиться. Однако соблазн был велик.
Прежде чем начать новый фильм, я некоторое время играл в «Преступлении и наказании». Это был грандиозный спектакль: около сорока актеров ждали своей очереди, чтобы выйти на сцену или уйти с нее. Главные роли исполняли Джон Гилгуд и Эдит Ивенс. Меня пригласили играть Порфирия Петровича, полицейского, который безжалостно преследует Раскольникова. Молодому актеру трудно играть роль шестидесятилетнего мужчины (гораздо труднее, кстати, чем семидесяти или восьмидесятилетнего старика). И мне было очень интересно встретиться с еще одним из наших лучших актеров сразу после работы с Ральфом.
Джон Гилгуд был кумиром учащихся театральных студий моего поколения, и его славу не поколебал даже стремительный взлет Лоуренса Оливье. Бессмысленно спорить, кто из них величайший актер. Не существует одного величайшего актера, художника или композитора, что бы ни утверждали в моей школе насчёт Бетховена.
Великие становятся акциями на бирже своего времени — или, если повезет, всех времен. Их котировка может расти и падать на несколько пунктов в зависимости от причуд моды, но они не могут упасть слишком низко или доминировать надо всеми — они просто составляют панораму своей эпохи, становятся элементами мозаики, и каждый вносит свой собственный цвет, свой блеск.